Цветочная сладость Души

Крик вороньих глоток гипнозом клонил жителей ко сну. Пылающие огни в каменных фонарях – торо¹, вспыхивали на улицах, привлекая внимание пробудившихся маленьких существ. Бумажные фонари покачивались от дуновения поднявшегося ветра. Листья деревьев блестели под лунным небосводом, дрожали, беспокойно шелестя под ветреным наплывом. Итамаэ² в кимоно подсолнечного цвета потушил фонари в зале лавочного заведения и вышел на пустующую улицу. Издали, на концах горизонтальной улицы виднелись освещения каменных торо, указывающие путь средь слепой тьмы. Итамаэ поджег табачный шарик – кидзами³, в чаше бамбукового кисэру⁴ и затянулся. Дым, подобно паутине, вздымался с губ мужчины и тянулся к лунному небосводу. Он шагнул в левую сторону к свету торо. Ветер касался края кимоно, скользил по спине вверх и щекотал затылок, касаясь таба⁵ его тёнмагэ⁶. Тонкие шаги гэта⁷ по твердой земле разносился по щелям между домов, привлекал слух прячущихся птиц, перебивал тишину спящего города. Торо, перед которым встал итамаэ, ослеплял. Он, решаясь слегка остановиться у фонаря, дунул в чашу кисэру, избавляя ее от истлевшего табака. Пепел оседал на обнаженных пальцах его ног, отчего он, слегка встряхнул ими, упираясь фонарём. Движущиеся облака закрыли луну за собой. Сияние на поверхности рек исчезла, как только на мост ступил итамаэ. Он не разглядел плывущих карпов и с легким разочарованием двинулся дальше в путь. Оказываясь все дальше и дальше от света фонарей, итамаэ полагался на лунный свет и чутье. Тьма шла за ним по пятам свистящими звуками ветра. От звуков ломающихся веток, итамаэ замер. Блуждающие кошачьи лапы – так внушил себе итамаэ, но вновь странные звуки заставили его остановить дыхание. Концентрируясь на окружающий шум, он сжал кисэру в ладони. Приближающиеся шаги позади не казались плодом его воображения. Когда на плечо легло что-то тяжелое, он обернулся и навел кисэру в пустоту. Никого. – Показалось? – сомневался итамаэ, и шагнул вперед, пытаясь за что-нибудь схватиться в темноте, – Наверняка почудилось… И продолжая свой путь, итамаэ оказался перед дверьми своего дома и скрылся за ними. Тень, появившаяся при лунном свете, двинулась в иную сторону. Лавочная итамаэ Санджи привлекала любого жителя чудеснейшими ароматами аппетитных блюд. Никто не мог устоять перед ними, и постоянный посетитель, проглотивший десять тарелок горячего, вжался в стойку и с умоляющим видом попросил еще. Санджи с раздражением относился к тем, кто ел, не заплатив, но истинный долг – кормить любого нуждающегося, заставляла его смягчиться. – Я плачу. – добавил человек позади постоянного клиента, – Прощу прощения за его обжорства. Санджи выдал обжоре большую порцию, и тот, тянувшись в улыбке, вернулся к столику с угрюмым напарником. Посетителей прибавилось вдвое, и те, не жалея монет, заставили итамаэ попотеть. Так рабочий день кончился пустыми ящиками, а монеты блестели в чаше. Санджи прикрыл лавочку раньше и с корзинами направился к роще. За бамбуковой рощей, возвышающиеся над людьми, следовала поляна со сливовыми деревьями. Весна – сезон для сбора лепестков сакуры. Итамаэ снял гэта, оставил близ родника в роще и коснулся прохладной зелени. Разгуливая по полю, персиковый луч уходящего солнца коснулся его щек. Старая сакура, давний источник его вкуснейших цветочных блюд, с особым наблюдением росла при Санджи. Он коснулся ближайшей ветки, взглянул на румянец цветка и вдохнул нежный аромат. Корзины были набиты лепестками сливовых деревьев. Санджи устало присел под старой сакурой, вынул из маленькой сумки мешочек с кидзами и стал насыпать в чашу кисэру. Он попросил прощения у старого приятеля и поджёг табак. Облегчённый вздох донесся из уст итамаэ. Раздумывая о всяком, Санджи смотрел на румяные лепестки в корзинах. Ему поскорее хотелось опробовать цветочный чай и подать жителям счастливые минуты блаженства наряду с цветочными вкусностями. Он взял цветок из корзины и с легким, детским мгновением вложил за ухо. Под сливовым ароматом итамаэ вольно уснул. За горизонтом давно скрылся персиковый свет. Поднялся ветер, зашелестели лепестки сакуры, задрожала трава. Потухшая кисэру лежала на коленях спящего итамаэ. Тьма, поглотившая окружающий мир, дышал, казалось, из-под земли, обретая свое властное время. Цветки сдувались с корзины, опадая на траву, и тонкие, когтистые пальцы подхватывали лепестки себе. Итамаэ мычал во сне, слегка двигаясь в стороны. Тень, съедающая сакуру с корзин, обрела четкие края. Шумные чавканья невольно будили Санджи. Он промычал, потер веки и заметил наступившую тьму. Приходя в себя, итамаэ различал странный силуэт посреди темноты. Исходили громкие чавканья, и от них, Санджи с наступившим испугом прижался спиной к коре сакуры. Пустые корзины бросились к его босым ногам. Весь сбор исчез. – Эй! – крикнул Санджи, вооружившись кисэру, – Ты съел весь мой будущий труд! Чавканья прекратились, настигла тишь. Итамаэ расслышал ломающиеся звуки веток, расщепляющие мелодии природы. Чьи-то пальцы стали прохаживаться по ракушке уха, затем рычащее дыхание обволакивало слух, острыми клыками прикусив спрятавшийся цветок. Тело объяло мурашками. Санджи зажмурился, пытаясь ясно мыслить в неясной ситуации. Он резко направил кисэру в безымянного, ударил коленом, вскочил и направился бежать, но за кимоно вцепились и вовлекли обратно к дереву. – Чёртова людишка! – злобно зашипел безымянный, – Ты пожалеешь об этом! Санджи нахмурился. Возникшее пламя из когтистой ладони, позволило ему разглядеть лицо безымянного. Искривленный, хищный оскал, между клыками которых застряли кусочки лепестков сакуры; бездонный глаз с изумрудными отблесками; множество шрамов тянулись от лица к шее, один из которых виднелся на левом, закрытом глазу. Санджи поднял взгляд выше и заметил грязную, травяную поляну на голове, на котором засиживались насекомые. Безымянный жалобно постанывал, потирая покрасневшую левую щеку от удара, и резко взглянул на итамаэ разгневанным взглядом. Он прищурился, высунул язык, скорчившись от мерзости – перед ним сиял девственный луч человеческой души. – Безгрешный! – изумился безымянный, – Такие еще водятся! Он приблизился к нему, изучающе обнюхивая шею. – Все еще пахнет, – шепнул, и коснулся языком бледную кожу, – и на вкус такой же. Санджи возмутился самовольными действиями и коленом ударил в обнаженную грудь. Тот поперхнулся, ударился лбом в кору деревья и прилег подбородком на плечо итамаэ в безсознании. – Ты кто вообще такой, а! Бродяга?! Да ты псих!