Вековухи

На Руси всегда не любили старых дев. Звали их «вековухами», «перестарками». Ежели называли «недолюбкой» значит, жалели хоть кое-как. А кто такая старая дева? Та, которая не успела выйти замуж до двадцати лет. И даже двадцать один считалась очень старой. А уж если жених посватался и потом отменил свадьбу, так вообще ужас. К такой больше вообще никто не подойдет. Мало ли что жених там узнал такого страшного? Другим уже узнавать не хотелось. Так и вековали девки в одиночестве. Жили в своей семье, если родственники не выгоняли. Одеваться должны были на половину в старух, на половину в девок. Косу заплетать должны были одну — типа как в поиске еще. Только вот их никто не искал. Женихи чурались таких невест. Правда был один случай, когда к такой «вековухе» начал захаживать самый видный парень на деревне Никола. Так его отговаривали всей деревней. Нечего мол на свой род порчу наводить. А то глядишь и еще чего хуже. И ведь отвадили парня. Не смог он пойти против деревни всей. Так девушки и жили в своих семьях, выполняли самую черную работу. Косили на ровнях с мужиками. Навоз таскали кому нужно. Многие бабы, глядя на них, крестились. — Упаси господи, от такой доли, — завывали они. И если девушка останавливалась около их дворов передохнуть, то сразу начинали плеваться и орать: — Уходи нечистая сила. В деревне было таких аж восемь девиц. Трех выгнали из дома за ненужностью. И даже навоз не давали таскать. Вот и решили эти три девушки объединиться. Ведь в коллективе легче беду переносить. Построили себе в лесу шалаш. Обложили еловыми ветвями. Ручей недалеко. Вода свежая есть всегда. Нашли лесные ульи. Теперь и мед был. А как зимовать? Сейчас лето, а зима не за горами. К ней с лета готовятся. Вот и стали по очереди яму рыть. Землянку делать. Про землянки ходили разные слухи. Что в них одни лешие и ведьмы живут. А какая разница? И так ведь прокляли уже. Но выживать же надо. Вот и трудились целыми днями. Одна уходила в лес. Ягоду собирала, сушила. Да листочки малиновые для питья зимой можно заваривать. И грибы в ход пошли. Их тоже сушили. А как еще сохранишь? Потом менялись. Одна в лес уходила, а две продолжали копать. В деревню не ходили. Устали от оскорблений и иногда даже побоев. И к ним гости не ходили, хотя слух об их жилище уже прошел по деревне. Даже гулящие мужики не приходили. По вечерам пели песни у костра. Хорошо, хоть одна из девок, когда из дома убегала, успела котелок небольшой взять. В нем варили зайца, птицу, которую удавалось силком поймать. Однажды вечером украли репы и моркови из ближайшего огорода. Вот это щи получились. Очень вкусно. И пахло хорошо. Вот к ним и потянулись животные. Первый раз удалось криками разогнать. Но на утро приготовили себе рогатины для волков и медведей. Но теперь больше они не приходили. Видать крика раньше не слышали и испугались. Приближалась осень. Землянка почти была готова. Устилали ее сеном. Да по стенам крепили. Дров тоже наготовили — сушняка да поваленных веток. В землянке сделали костровище. Каменьями выложили дно да борта повыше подняли. Треногу для котелка запасную сделали, вдруг первая прогорит. Вот про дым не подумали. Куда ему деваться? Но лучше дыма надышаться, чем замерзнуть. Или хотя бы камни жаром напышутся, об них можно руки греть. Вот с одеждой неизвестно что делать. Истрепалось все за лето. Видимо, придется к родственникам на поклон идти. Одежды попросить хоть изношенной. А может еще чего дадут. Хотя на это надеяться не надо. Ведь выгнали же. Первой решила идти домой за помощью Мария. Хозяйство у ее семьи было самое богатое. Подошла к двору. Увидела тятеньку, сидевшего на лавке около крыльца. Поклонилась в пол. — Тятенька, простите, что я пришла с просьбой. Мне бы одежды какой старой взять. Зима на носу. Померзну же без одежды. Отец встал и резко пошел к Машке. Мария думала — ударит или нет? Отец не ударил. Обнял ее. Плакал в шею. — Маша, одна ты у меня осталась. Мать и братья летом в пожаре погибли. Одна ты продолжательница моего рода. Оставайся, очень прошу. Ну и что что ты вековуха. Дурак я был, раз дитя свое выгнал. И похоронить меня теперь некому. Мария плакала на плече отца. — Тятенька, я так скучала. Ох, ведь горюшко какое. Ох, ведь горюшко, — запричитала она. — Ну слава тебе Господи. Хоть есть кому теперь оплакать погибших в пожаре. Отец сам вытирал слезы. Теперь хоть будет хозяйка в доме. — Тятенька, там со мной девушки две живут деревенские. Может дадим и одёжи какой? Ведь померзнут в зиму. — А зови их к нам жить. Будем хозяйство поднимать. Картошку надо копать да продавать. Пойдут они к нам? — Пойдут, — кивнула Маша. — Они с радостью. Одичали мы там. По людям соскучились. — Вот и хорошо. Иди и зови их. Пойду против всей деревни. А то ишь чего удумали. Если мужик не взял, значит ни на что не годна? Дурость это. Жаль мать твоя не дожила до твоего прихода. Она больше всех горевала, молилась и плакала. Да и братья тоже переживали. Мы же сами хотели идти тебя искать и домой ворачивать. Зима — не тетка. Не каждый выживет. Мария не шла, бежала назад в лес, домой к девушкам. Застала их плачущими. — Я вернулась, — сказала Машка. — Тятенька принял, и вас пригласил зиму пережить с нами в избе. Работать будем в поле, но зато зиму будем в тепле и еде. Все втроем радостно обнимались. И когда пришли с поклоном к отцу Маши, то низко поклонились. Благодарили за такое отношение. — Девки, да знаю я все. Никакие вы не порченные. Это у нас тут бабы дуры. И мужики такие же. Так что буду вас защищать. А только не высовывайтесь особо. Так и проживем дружно. Жизнь начала у девушек налаживаться. Павлина, которая вторая, ухаживала за скотом домашним. И коровы ее любили, давали доиться. И свиноматка родила аж пятнадцать поросят. А куры уж гуртом за ней ходили. Третья Василина — по картошке да пшенице руководила работниками. А вот Мария продолжала в лес ходить да травы лечебные собирать. На зиму готовить. Знала, что придет лихоманка с горячкой, будет чем лечиться. Да мужикам от ссанья ночного тоже травку знала. Когда-то бабушка с ней поделилась этой тайной. А еще, чтобы хрен стоял пару часов. И такую травку знала. Село взбунтовалось через месяц. Пришли все скопом. Орали под забором, но во двор не заходили. Грех это в личное пространство вламываться. — Эй, Зимьян, выходи со своими девками. Покажитесь, небось грехом свальным занимаетесь целыми днями? Так мы такого не потерпим. Девушки сидели около печки. Лицо попрятали в колени. — Тятюшка, мы выйдем. А то ведь сожгут хозяйство. Пусть нас сожгут, но ты такое уважение нам оказал. Приютил. От голодного зверя спрятал. — Девки, цыц. Я мужик. Сам выйду и разберусь, — гаркнул отец. Вышел в людям. Стоял как скала. Взгляд злой. Брови не кустами, а подстрижены. Марьюшка постаралась. Наточила ножик и обрезала аккуратно. И даже как-то светлей от этого стало для взгляда, а то висели эти брови клоками. — Чего собрались, куры? — заорал он. — Девок моих не трожьте. Нет никакого греха. Дочери они мне. Вы своих повыгоняли, а я их приютил. А сунется кто, наведу порчу на каждого. Коровы перестанут телиться, быки перестанут на коров вставать, куры не будут яйца нести, яблони плоды скинут. И уж если надеетесь на рыбу речную, то и она ловится не будет. Кто хочет первым попробовать? Выходи сюда — покажи лицо. Толпа начала медленно расходиться. Никому не хотелось в зиму остаться без еды. А вдруг и птица домашняя передохнет? Чем жить тогда? Отец вернулся в дом. — Все девки, живите спокойно. Не пойдут они против меня. А глядишь и родители ваши передумают. Не может родитель из-за такой ерунды отречься от своего дитя. Это все мнение деревни сыграло роль. А ежели не придут, то будете моими дочерьми считаться. Я вас принимаю. И плевать, что не нашелся для вас мужик до двадцати лет. Вот ведь ерунда какая, прости Господи. Все вчетвером обнялись. И стали жить по-прежнему. Каждая выполняла свою работу. Отец выполнял свою — следил за всем хозяйством, подсказывал где упускают и что. А сам чинил сапоги, да шил их из кожи свиной да коровьей. И славились его сапоги на всю округу. Каждая пара стоила как поросенок. Потому шил честно. А вот слава о Марье тоже пошла не только по своей деревне, но и по соседским. И привозили теперь к ней и детей малых, и баб падучих. От падучей у нее тоже были травки. И целый месяц потом не было приступов. Лихорадку зимой лечила сушеной малиной и травами летними. И все получилось. Мужики тоже прознали про корень хреновый. Тоже стали приходить и стеснялись просить. Стояли молча, пока Мария сама не начинала разговор. И столько потом счастливчиков было. А мужики они ведь какие? За добро добром платили. Кто кадку меда, кто яблок корзину, сохраненных в подполье. Кто свининки или говядины размером с лопату целым куском. Жили уже лучше и лучше. А тут и от главного барина, что живет почти за сто верст, приехал гонец. Попросил помощи у Марии за сына барского. Мол простудился и в горячке мается уже неделю. Ведь есть лекарство чудодейственное? Мария сама решила ехать. Смотреть как лечение пойдет. А то ведь придется применить и более сильное. Одно единственное у нее было. Хранила на всякий случай для тятеньки. Мария выбрала полушубок маменькин. Ведь он ей теперь не надобен на небесах. Ехали в санях, накрыли ее овечьей большой шкурой. С каких-то «кавказов» привезли хозяину. Сына барина Мария нашла очень горячечным. Метался по постели, разметав длинные кудри. Ни разу Мария не видела мужчин с такими волосами. Пощупала лоб. Пощупала подмышки. И поняла, что время на исходе. Заварила самое сильное свое лекарство и по чайной серебряной ложке вливала барскому сыну, челюсть придерживала, чтобы не вылилось. Удалось влить всё, ни одной драгоценной капли не пропало. Барин стоял, скрестив руки на груди. — Когда результат будет? — сердито спросил он. — Ждем к утру, — ответила Мария. — Я тут посижу. Послежу. Может что дополнительно придется еще влить. — Сиди тут, следи, я посплю. Уже четыре ночи не спал. Не могу смерть сына пропустить. Должен попрощаться с ним, перед тем как пред Богом предстанет. — Да что вы такое говорите? Нет смерти около него. Только жизнь. Барин вышел. А Мария сидела и держала мужчину за руку. Вот в руках и почуяла снижение жара. И барский сынок перестал метаться. Успокоился. И задышал тихо. Мария так и уснула, держа мужчину за руку. Рука была уже нормальной — без жара. Проснулась от голоса. — Ты кто? — спрашивал проснувшийся барский сын. — Я — Мария, лекарство вам привезла. Еще немного выпьем и будет совсем хорошо. Только вы, барин, так больше не простужайтесь. — Ты лечебная? Ты заговорница? — Нет. Я просто «вековуха», «выбраковка», «старая дева». Просто когда меня выгнали из дома, ходила по лесу искала травы. На себе пробовала. Вот и научилась лечить немножко. — А имя у тебя есть? — Есть. Мария. А ты барин кто? — Емельян, — ответил мужчина. — Спасибо тебе с поклоном за помощь. Ведь смерть свою видел. Рядом стояла. А ты меня из лап ее выдернула. Во все не забуду. Мария еще два дня пожила в том барском доме. Ее угощали как дорогую гостью — блинами с медом, пирогами с рыбой, кулебякой. Да ухой жирной. И на следующие сутки усадили в сани и надавали коробов с едой для отца. И опять все пошло как обычно. Кто-то свиней обхаживал, кто по дому порядок наводил. А Мария лечила как могла. И опять мужики к ней ездили. Просили хрена. И Мария никому не отказывала. Но себе пометку сделала, что на следующий год надо поболее такого средства наготовить. И ведь даже не предполагала, что столько мужчин таким недугом страдают. По весне после Пасхи зазвенели колокольцы у дома тятеньки. Приехала бричка вся в цветах и сушеных колосьях пшеничных. На коне рядом сидел барский сын. И Мария увидела совсем другого мужчину — не того болезного, который в жаркой лихоманке мучился. А уверенного сильного мужчину. Он спрыгнул с коня. Взял из брички огромный хлеб и поклонился отцу Марии. — Приехал свататься. Не откажите. Видел ее всего-то три дня, а забыть уже полгода не могу. Я хочу взять в жены Марию. И все эти слухи о вековухах — это просто какое-то вырождение. Ну как можно так гнобить здоровых и красивых девушек? Отдадите за меня Марию? — У нее и спрашивай, — рассмеялся Тятенька. Мария поклонилась в пояс. Её берут замуж? Да не было такого. И Мария громко сказала — Я согласна. Тятеньку выбрали главой деревни. И первый указ, который он издал, — отменить вековух. И пусть девки выходят замуж, когда найдут своего любимого. А то — двадцать лет, что за срок такой? Неужели девки после двадцати становятся хуже? Бред это. Двух принятых девушек, которые думали коротать свой век у Марии дома, сразу забрали родители. Плакали, обнимали. Голосили на всю деревню. Да и что говорить? Половина женской деревни, которые были уже близки к этому возрасту, облегченно выдохнули. Да и соседские деревни тоже выдохнули. Их главы поселений глядя на предприимчивого соседа тоже приняли такой закон. У многих самих были дочери девятнадцати лет. А женихи в очередь не стояли. Так что это была вселенская радость. Свадьбу Марии праздновали через месяц. И ребенка понесла в первую же брачную ночь. На свадьбе той гуляли и Василина, и Павлина. Им тоже уже нашлись женихи. И чего только раньше думали? Теперь в деревне все встало на свои места. Женихи больше не боялись возрастных дев. Тем более они были уже умеющими все и жаждали семейной жизни, как никто. И свадьбы пошли одна за одной. Так и ходили ко всем праздновать. Ведь приглашали всю деревню. И помирились даже те, кто всю жизнь ругались между собой. А Мария стала известной лекарницей. Все наладилось в деревне. Бабы — довольны, мужики тем более. А что еще народу надо? Еда есть, подъюбочных и вываливающихся из штанов типа огурцов, отношений — тоже теперь намного больше.