Золотце

      Злата давно считать бросила, сколько раз ей говорили не водиться с «ведьминой дочкой», «наглой босячкой» и «смутьянкой». Рада выделялась среди толпы деревенских девушек, как гордая осина среди нежных березок. Темные, густые, тяжелые косы волнами стелились по покатым плечам, лицо было приятное, округлое, с широкими чертами, а глаза — ярко-голубые, холодные, серьезные. Раду в деревне ненавидели и за острый язык, и за то, что с травами зналась, и за мать гулящую, что померла от чахотки зимой, оставив десятилетнюю сиротку. И за красоту нездешнюю, драгоценную, тоже ненавидели. Все, кроме Златы. Та тянулась к подружке всей душой, делилась ужинами, приговаривая, что так только стройнее станет. Болтала за двоих, пока Рада молча вышивала при лучине или пахучие травы перебирала, что всегда в крохотном старом домишке сухими пучками на балках развешивала. Она и Злату тайком учила своему искусству. С Радой было хорошо, легко и просто.       Но однажды промозглой весенней ночью шестнадцатилетняя Рада просто не пришла домой. Злата по обычаю принесла скромный ужин на двоих, но ветхий домишко стоял пустым, очаг остыл, а полусухие травы неопрятными пучками валялись на столе. И только за входную дверь зацепилась длинная красная нитка — такой Рада сорочки украшала, всем соседям назло.       Злата плакала навзрыд неделю. Металась по деревне, безучастно сносила побои отца, крики матери и насмешки старших сестер и братьев. Все выспрашивала у людей, не видел ли кто Раду, но те отворачивались, грубили или отталкивали подальше, не желая и словом перемолвиться с горюющей девушкой. Отчаявшись, она в лес хотела сбежать, да братья поймали и домой за волосы отволокли, под ноги злому отцу и причитающей матери, как мешок с мукой, кинули.       Злату на остаток весны и все лето заперли в доме. Только и оставили дел, что на стол накрывать, да вышивать, пока другие девушки ворожили, гадали, с парнями заигрывали. Домишко Рады дотла сгорел через пару дней, как она пропала, зарево на всю деревню стояло, пока выдирающуюся, рыдающую Злату аж в шесть рук держали.       К концу августа Злата совсем затихла, улыбаться перестала, больше не пела, не болтала. Шила распашонки племянникам и рубашки братьям целыми днями, а пока никто не видит, вышивала гладью длинное платье-сорочку, как у Рады, благо нитки подругины успела забрать заранее. Все в доме обиженные ходили, злые, на Злату волками смотрели, даже племянники малые на руки идти не хотели, а потом добрая молочная корова в стойле из ниоткуда появилась, и все разом повеселели да оттаяли.        Погожим, теплым сентябрьским вечером, напоенным благоуханием нагретых трав и меда, в горницу вбежали Любава, мать Златы, да замужняя сестрица Радмила. Обе румяные, суетливые, шустрые, громкие. Мать к сундуку кинулась и давай перебирать одежду. Злата съежилась, испугалась, подумала, Любава кричать будет, как сорочку найдет, но та радостно вцепилась в пестрый, красивый наряд, сунула Злате и приказала одеваться. Радмила расчесала и переплела две золотые косы сестры в одну, толстую, крепкую, до самого пояса. Украсила красными цветами и колосками, щеки нарумянила, губы кармином дорогущим подвела, что берегла для особых случаев.       Злата не мешала — уже приучилась помалкивать и свое тайком делать. Ее, наряженную и безвольную, с двух сторон подхватили под руки и повели к краю деревни, у которой уже собралась большая шумная толпа празднично одетых людей. Злату выпихнули в центр, где стоял парень из соседней деревни — высокий, плечистый, румяный. С шапкой каштановых кудрей, отливающих на солнце рыжиной, светло-карими глазами и лицом вроде привлекательным, а вроде нет: брови дугой, нос острый и длинный, щеки чистые, без оспин, а вот губы тонкие, бледные, злые, и подбородок упрямый.       То был Ставр Кожемякин, самый завидный жених на все деревни окрест, но из памяти Златы всплыли слова Рады, ее резкий голос, дрожащие руки, которые оставались твердыми даже во время кровавых перевязок пострадавших на сенокосе селян, да затаившийся в гордой осанке страх: «Никого, хуже Ставра, среди местных нет. Он насильничать любит, нравится ему, когда девка сопротивляется. Красивая ты у меня, золотце, как бы беду не накликать. Никогда не попадайся на глаза ему или дружкам его, всегда со старшими ходи».       — Вот она, Злата Горынична, дочка наша младшая. Ну что, Ставр Степаныч, берешь?       — А и беру, — улыбнулся Ставр, окинув Злату с головы до ног жадным, липким взглядом, особенно задержавшись на платье.       И скверное, мерзкое чувство узнавания на пару мгновений мелькнуло в ясных глазах, делая статного парня скрюченным, гадким чудовищем. Злату как кипятком окатило с головы до ног от страшной догадки. Заметив просвет среди столпившихся людей, она смирно сделала пару шагов навстречу «жениху», словно по старой традиции приценивалась, со всех сторон осматривала. Тот приосанился, руки в боки упер, ногу выставил. Злата бросила последний взгляд на родных, что продали ее насильнику за дойную корову, подобрала юбку и бросилась бежать, ловко проскочив между опешившими людьми.       — Хватай ее! — первым заревел раненым зверем отец Златы.       — Нет, пусть бежит. Все равно моей будет, я люблю непокорных! — смеясь, выкрикнул девушке вслед Ставр, задумав поиграть в догонялки.       Злата бежала, сломя голову. Рада давным-давно показала ей пару тайных троп, но затеряться в обжитой части леса было невозможно. И все же, девушка устремилась вперед, обдирая волосы, платье и кожу тонких рук о грубую кору деревьев и ветки. Разбила колени и локти, кубарем скатившись в глубокий овраг, дрожа от страха и холода вымочила ноги в ледяном ручье, пока брела по дну, чтобы сбить след погони. Цветы из косы сама все до единого вытащила, замерев под кряжистым дубом, точно пугливый заяц. Наконец, сумела добраться до ручья, за который Рада ей всегда строго-настрого запрещала заходить. Там начиналась чаща, густая, непролазная, пугающая, таинственная и непостоянная. Ручей был узенький, петлял лилово-синей лентой, в темноту завлекал.       — Вот уж точно сестрицы, недаром люди болтали. Та так же бежала, пряталась, а я все равно догнал! — глумился Ставр во весь голос, не стесняясь того, что люди услышат и поймут страшный намек.       «А и что с того, что снасильничал? Радка все равно дочка шлюхи была, сама шлюха!» — слышалось сдавленное со всех сторон.       Злата обезумела от боли, страха и слез, непрерывно катящихся по щекам и застящим и без того кривую дорогу. Чувства душили, и она даже не заметила, как выскочила на полянку перед заветным ручьем. С той стороны навстречу выскользнула маленькая фигурка в белом, и Злата, поморгав, смогла различить в свете заходящего солнца Раду.       — Золотце?.. Ты что здесь делаешь? Я же тебе говорила не ходить сюда! — совсем по-старому заругалась Рада.       Злата бухнулась прямиком на разбитые колени в траву по эту сторону ручья. Голос у подружки остался прежним, но выглядела она намного бледнее, будто все краски выцвели на солнце. Черты лица заострились, губы побледнели и потрескались, а глаза из просто холодных стали стылыми и мертвыми — ну точно две полыньи. Темные волосы свободно рассыпались по плечам, голову короной венчали маленькие прямые светло-коричневые рожки. Искусно расшитая красной нитью сорочка красиво облегала стройную фигурку, но была порвана у подола и пестрела кровавым пятном на груди. За спиной Рады из темноты любопытно сверкали многочисленными светлыми глазами-бусинками косматые желтенькие существа с вырезанными на лбах рунами и лапками-палочками.       — Ставр!.. — кое-как выдавила из охрипшего от бега и холода горла Злата. — Он пришел… за мной.       — Глупое золотце! Я же говорила тебе не смотреть на него!..       — Меня отец продал. За корову и золото для Милкиного приданого…       — Вставай, Злата. Ты знаешь травы, я сама тебя учила, ты сможешь сделать так, чтобы он больше ничего не смог, главное эту ночь пережить.       — Помоги мне, прошу, — Злата вскинула голову, глядя прямиком в ледяные глаза-колодцы, где отражалась ее согбенная, жалкая, избитая фигура. Задрала рукава, обнажая покрытые синяками руки — сестренки совсем страх потеряли, ее шпыняя. — Если вернусь туда, или их убью, или себя. Я хочу к тебе.       — Перейдешь ручей — домой никогда не вернешься, — покачала головой Рада, поводя пальцами по воздуху, будто хотела залечить раны Златы не касаясь.       — Хочешь, не одна перейду? — отчаянно-весело оскалилась Злата, с вызовом глядя то на подругу, то на мелких чудищ за ее спиной. — Подарок вам будет.       — Хочу, — Рада расцвела торжествующей улыбкой, сунула Злате горсть волчьих ягод и скрылась до поры в чащобе.       Злата дождалась, пока на полянку выберутся деревенские со Ставром во главе, изобразила на лице живое отчаянье и заломила руки, разыгрывая безнадежность.       — Что, пташка, долеталась? Там страшная чаща, а тут красивый я, что выберешь? Не бойся, я такую красу обижать не стану.       Злата дождалась, пока Ставр приблизиться вплотную и схватит ее за руку, намереваясь увести за собой. Ловкой подсечкой — брат шутки ради научил — опрокинула парня в ручей, прыгнула следом, раздавила ягоды, чтобы сок быстрее тек, и проглотила разом. По телу прошла крепкая болезненная дрожь, живот скрутило, дыхание пропало, Злата почувствовала, как меркнет свет перед глазами и из последних сил переползла на ту сторону ручья.       Упрямый Ставр, не пожелав отпустить законную добычу, ухватился за щиколотку и дернул, его пальцы пересекли незримую черту, из леса тотчас вырвались десятки мелких лохматых зверьков, вцепились лапками в парня и затащили на ту сторону. Из леса гордой павой выплыла Рада, повела рукой, и Ставра, ругающегося и брыкающегося, поволокли в самую темень. Никто из деревенских и слова не промолвил.       Боль в животе пропала, Злата выпрямилась и почувствовала две зудящие точки повыше ушей. Наклонилась над водой — и точно, на ее голове шустро росли два симпатичных витых рожка. Из отражения смотрела она сама, только кожа побелела да глаза сделались совсем черными. Теперь они с Радой и впрямь родными сестрицами смотрелись.       Взяв улыбающуюся подругу под руку, Злата бесстрашно ушла за ней в самую чащу, ни разу не оглянувшись. Теперь у нее была новая, лучшая семья, в которой ее по-настоящему любили.