Шипы

      Между клёнов шёпот осенний

      Попросил: «Со мною умри!

      Я обманут моей унылой,

      Переменчивой, злой судьбой».

      Я ответила: «Милый, милый!

      И я тоже. Умру с тобой…»

      

      Анна Ахматова — «Песня последней встречи»

                    В книжках, серьёзных и не очень, говорится, что болезнь — ханахаки — приходит откуда-то с востока. Что подхватить её почти нереально. А ещё, что она от неразделённой любви.              Саша, когда впервые про неё читает, решает, что это красивый, да, но все-таки вымысел.              Романтичный, эстетичный донельзя. Это же так красиво — не нашедшие выхода во взаимности, самые светлые, нежные и сокровенные чувства прорастают в груди чем-то столь же прекрасным! Надеются, наверное, что их заметят хотя бы так.              Саша совершенно искренне так считает, а потом взгляд от своего бывшего уже наставника оторвать не может и думает, что он прямо как герои этих книжек — такой же влюбленный по уши и не смеющий об этом сказать.              Он Москву – Михаила Юрьевича — любит ну сколько уже?.. Наверное, как тогда, в двенадцатом, увидел, так сразу и полюбил. И делать с этим не то что бы что-то собирается — ледяной взгляд любимых голубых глаз все попытки пресекает на корню.              Его вообще невозможно не любить. Михаил умен, хорош собой и беспрекословно вежлив, ведь даже откровенно хамить тот умудряется, строго соблюдая субординацию.              И как специально носит мундир своего любимого — и Сашиного теперь тоже — темно-алого цвета, так невозможно идеально ему подходящего. Он же красиво оттеняет аккуратный росчерк тонких губ, которые так и тянет поцеловать.              Саша сначала ужасается от таких мыслей. И отделаться от них никак не может. И представляет снова.              Вытирать потом слишком сильно слезящиеся, чтобы это можно было на что-то другое списать, глаза от несбыточности таких фантазий становится обыденностью.              И да, начинает кашлять.              Совсем редко, всего-то пару раз закашливается, рот рукой прикрывая. Только горло потом першит непривычно долго. И что-то в груди щекочет, колется больно прямо за ребрами.              И по началу вовсе внимания не обращает на это, ну какая, в самом деле, печаль: подавился вдруг, закашлялся? Ну простыл, на крайний случай? Тем более, что по весне с Невы дует так, что без последствий не обходится никогда?              Когда пакость эта вторую неделю не проходит, вопросы нет-нет, да начинают возникать.              Саша от них отмахивается-отшучивается, мол, да простыл, с кем не бывает, всё хорошо, скоро пройдёт, я уверен, нет-нет, переживать не стоит, со мной правда всё прекрасно.              Когда вопросы появляются у Михаила Юрьевича, отмахиваться от них так просто не выходит.              — Мне не нравится ваш кашель, Александр, — с беспокойством вежливым и строгим взглядом. — Как давно он у Вас?              Саше он, честное слово, тоже не нравится, но сделать с ним ничего не может — у него с этими оборзевшими французами и их сомнительным миром дел выше головы, ему болеть некогда ну совсем.              С тем, как в груди болеть начинает от простого вопроса, тоже мало что сделать получится, наверное.              — Недели две, — честно. — Может, три, я не считал.              А Михаил Юрьевич только строже смотрит, как на гимназиста вчерашнего, где-то растерявшего последние мозги.              — Зайдите к врачу, — даже не советует, приказывает почти. Как своему, пусть и бывшему, ученику. — Со своим здоровьем не стоит шутить, а уж вам, столицы воплощению, тем более.              И уходит, на каблуках развернувшись — от этого почему-то только больнее. А новый приступ не заставляет себя долго ждать.              Его скручивает неожиданно сильно, а появившаяся щекочущая боль расходится в лёгких, огнём горит от нехватки воздуха — Саша случайно чуть не зажимает себе и нос тоже, заходясь кашлем.              И в этот раз на белой форменной перчатке остаются темные кровавые пятна.              А потом появляются снова. И снова. И снова.              А потом их становится больше. И однажды, когда от особо сильного приступа начинает казаться, что задохнется сейчас, что в горле словно что-то встаёт поперёк, вздохнуть не давая, на ладонь ему падает красивый, чуть блестящий на свету от слюны и крови, темно-алый розовый лепесток.              И отрицать проблему далее становится невозможно.       

***

             — Как же ты только умудрился, скажи на милость?..              Камалия на него смотрит почти так же строго. Не осуждающе, с какой-то удивительной заботой и нежностью.              А Саша правда без понятия, что ей ответить — он вообще думал, что такое только в книжках бывает.              А теперь ещё и у него. Неразделённая любовь, цветы в лёгких и нашедшие-таки свой путь наружу безответные чувства.              И это всё ещё красиво. Хоть и до слёз больно.              У него в груди растут розы — Саше даже кажется, что он чувствует их прочные стебли с острыми-острыми шипами-колючками, цепляющимися где-то внутри.              Он правда не ожидает, что плохо будет до такой степени.              Камалия Мухаммадовна, вообще-то всего на пару дней приехавшая, потому и замечает, что что-то не так.              Или это Александр совсем чуть-чуть не рассчитывает длительность бала и не успевает вовремя сбежать — приступ застаёт его за первым же поворотом от залы. И уйти совсем незамеченным у него, конечно же, не выходит.              Камалия его за этим же поворотом ловит, за плечи придерживает, пока он лепестками с кровью вперемешку давится, что-то успокаивающее вроде бы говорит, мол, она остальных — Михаила, который тоже, оказывается, не слепой и паническое почти бегство приметил — отвлекла от такого стремительного исчезновения. Но и сама не могла не проверить — а вдруг что серьёзное?              А тут уже — серьёзнее некуда.              Настолько, что он в самом деле уже перестает быть достаточно уверенным в своем бессмертии. Люди-то, понятно, с таким долго не живут. А города?..              Особенно когда от каждого движения розовые шипы царапают изнутри рёбра, а лепестки забивают горло, новую волну влажного кашля вызывая.              Камалия же его и отводит куда подальше, слуг по дороге дёргая, чтоб воды принесли. И только когда за ними захлопывается дверь гостевых покоев, а в горле после воды перестаёт так сильно першить, настойчиво спрашивает:              — Кто, Саша?              Симптомы ей оказываются знакомы. И откуда они берутся — тоже. И кашель, и лепестки.              Один случайно прилип к одежде, его же она и подхватывает.              — Не надо… — остановить пытается, но поздно. — Ты же ещё заразишься…              — Мне не страшны эти цветочки, милый, — лепесток в руках расправляя. — Я любима и люблю. Съезжу потом к Святославу, не проблема. Лучше ты мне ответь, кто проблема у тебя?..              А Саша молчит, кровь с губ утирает безнадёжно испорченной перчаткой. И отвечать не хочет, расписываться в собственном бессилии. Ну в самом деле, как тут признаешься? Да и сделаешь что, если любит безответно?..              — Впрочем, не так и много вариантов, да? Ему красные розы идут… — и на почти испуганный взгляд улыбается. — Тут нетрудно догадаться. Мишу сложно не любить. Хоть это и не всегда приятно…              — Это больно, — отвечает хрипло, догадку подтверждая.              Действительно, в кого бы ему ещё влюбиться, как не в Москву?..              — Да, — кивает Камалия. — Это больно.              Но не любить — нельзя.       

***

             — Почему именно розы?.. — Саша тем же вечером себя придирчиво в зеркале осматривает, надевая новые перчатки. Ему еще на бал возвращаться, и никак нельзя, чтоб хоть кто-то из придворных заметил кровь или, упаси Господи, лепестки.              Но вопрос ведь интересный. А ответа на него ни в одной книге почему-то не было.              Камалия, поправляя на нем одолженный платок, чтобы скрыть несколько все-таки попавших на белый воротник капель, отзывается сразу.              — Цветы ведь вызывают чувства, — шелк приглаживает и чуть дольше задерживается рукой над сердцем. — Вот они и становятся тем, что ближе всего по духу к их источнику.              — Красные розы означают пылкую любовь и сильное притяжение, — вспоминает Саша. И задумывается — а любит ли вообще кого-то Москва?..              — Миша огонь не любит, это да, но в пылкости ему не откажешь. Как и в умении притягивать к себе что людей, что взгляды, — и улыбается, словно что-то давнее и приятное вспомнив. — И тех, кто ему дорог, он в самом деле ценит всей душой. Даром, что за его вредным характером этого не всегда разглядишь.              Как красоту розы, если уколоться об её острые шипы.              Если так подумать, то в самом деле похожи, думает Саша. Только вместо колючек — такие же колкие слова.              — Интересно, — надо менять тему. От этой только-только улёгшиеся цветы снова предательски лезут в горло. — Какие цветы подошли бы мне?.. Тоже розы? Пионы? Или лилии?              — Сирень, Саш, — поправляет Камалия. — Белая сирень.       

***

             Она же потом даёт ему пару очень хороших советов, знает о которых, кажется, не понаслышке, и почти насильно отправляет его сходить к врачу — и Саше очень долго пришлось с ней спорить, чтобы больше о его болезни не узнала ни одна живая душа. Хотя бы и за обезболивающим — от этого кашля ни одна микстура не поможет, но облегчить боль можно. Неважно, что он теперь с заветным флаконом почти не расстаётся.              По её же совету почти полностью переодевается в чёрное, кроме разве что форменных военных мундиров — перешивать ещё и их стало бы совсем уж странно. Благо хоть на и без того темно-зелёной ткани адмиральской формы кровавые пятна почти незаметны.              Заводит себе привычку всегда носить с собой несколько лишних платков и со временем учится подгадывать приступы так, чтобы успеть с глаз исчезнуть под любым предлогом и вернуться, не вызвав подозрений.              И почти с головой зарывается в политику — так немного, но легче. Главное не думать. Не думать и не двигаться слишком быстро, чтоб не тревожить острые шипы. Так и боль в груди притупляется до приемлемо незаметной.              Болезнь же его не красит — и со временем приходится замазывать слишком явную бледность принесенной Камалией косметикой. Благо, общий не слишком цветущий вид можно списать на усталость. В конце концов, очередная война с Турцией подвернулась ему очень вовремя.              Не вовремя — если учитывать еще и Францию с её немаленькими амбициями. Но, думается Саше, они успеют подписать мир до того, как Париж решит, что одной Европы ему мало.              На слишком активных мероприятиях же появляется сильно реже — даже любимые Романовы начинают беспокоиться, что семья императорская, что братья с сестрой. И как специально, приглашают его только чаще. Развеяться.              Саше в большинстве случаев удаётся их склонить к чему-то вроде похода в театр или оперу — там хоть нет нужды в движении… Но не в этот раз.              Сонечка оказывается слишком настойчива, а отказать любимой сестре он просто не может, так что на бал они идут вместе.              И не только они — князь Московский объявляется прямо вместе с ними.              Здоровается и, кажется, не обращает внимания на то, что собеседник перед ним застывает статуей — цветы словно чувствуют его присутствие и трепещут-царапаются внутри.              Как же тяжело, что под прямым взглядом до спрятанного во внутреннем кармане лекарства так просто не дотянуться!..              Михаил же его терзаний как будто не замечает вовсе и, вдруг улыбнувшись, зовёт танцевать.              В танце ведёт, едва ли притянув к себе — как барышню какую, право слово. Александру, впрочем, без разницы — у него голова кружится и цветы под рёбрами утихают и даже не болят, убаюканные спокойным голосом. И продлить это чувство до того сильно хочется, что он и не думает особо, просто приглашает:              — Здесь становится слишком душно, — ему и правда тяжело дышать, но едва ли в этом виноват бал и его приторно-сладкий шлейф духов. — Я хотел бы выйти прогуляться. Не желаете составить мне компанию?..              — Отчего же нет, — голубые глаза искрятся насмешливым весельем. — Охотно приму ваше приглашение.              В сад они действительно выходят вместе.              Саша едва ли успевает этому удивиться, как вдруг с тихим ужасом понимает — кто-то ведь мог и надоумить. Очень конкретный кто-то.              — Не смотрите на меня так, словно видите впервые, Александр, — привычно ворчит Михаил. — Мне точно так же, как и вам, успел порядком надоесть этот бал.              Саша выдыхает про себя, успокаивается. Принуждать любимого человека к чему угодно, пусть даже и так, не самолично — последнее, чего ему хочется.              А цветы рядом с ним действительно не болят. И даже не лезут так сильно в горло, не дерут лёгкие шипами до крови.              С балов они так сбегают не в последний раз.       

***

             И это, наверное, закономерно, что однажды он, разомлевший и довольный от присутствия Москвы рядом, не замечает, как внезапно подкрадывается новый приступ.              Цветы ведь не исчезли — они просто перестали расти. Но они всё ещё в лёгких и всё ещё не дают нормально вдохнуть.              А сбежать прямо сейчас из-под внимательного взгляда и потом ещё и выдумать достойную причину не выйдет никак — это же Михаил Юрьевич, естественно он до правды, когда она у него под самым носом, докопается.              А Саша очень, очень не хочет, чтобы он это видел. Но кашель, влажный и сильный, не заставляет себя долго ждать.              Только радоваться и остаётся, что нет в этом саду сейчас никого, кроме них, и не увидит этот позор.              А лепестков много — и сдержать их не получается, да и скрыть тоже. Единственное, о чем вообще выходит думать, когда от приступа его сгибает пополам, это как не упасть на землю и не потерять лицо окончательно.              Когда его подхватывают за локти сильные руки и удерживают в вертикальном положении, становится легче. Особенно после того, как кашель отступает и ему помогают — пальцы слушаются плохо — выпить лекарство, успокаивая разодранное горло и растревоженные следы от шипов под рёбрами.              И да, очень, очень требовательно смотрят, задавая очевидный вопрос:              — Кашель ваш, я смотрю, так и не прошёл?.. — и, ответа не дожидаясь, продолжает: — Вас к врачу проводить? Что-то я сомневаюсь, что вы сами дойдёте.              — Не надо, — твёрдо, насколько голоса хватает. — Он и так знает. И большим помочь не сможет. Я уже… проверял.              От болезни лекарство одно — и ему вряд ли будет доступно.              — А по-другому вы эту проблему решать не пробовали? — Конечно, он знает, что это с ним такое. И, не отпуская его, Александра, локоть ведёт из сада прочь. На свободной руке лежит алый лепесток. — Признаться проще.              — Нет, — и тянется смахнуть этот слишком яркий след собственной слабости с чужой ладони. Вот не хватало же ещё и ему подцепить эту гадость!.. — Это только добавит всем… лишних обязательств.              Михаил от его слов вдруг останавливается и слишком уж ровно интересуется:              — Ваша смерть, стало быть, нет?              — Я ведь город. Не умру же я от человеческой болезни.              Особенно, додумывает про себя Саша, пока вы рядом и не даете ей развиваться.       

***

             Впрочем, всегда быть с ним Михаилу не позволяют и обязательства, и собственная губерния, а до неё только неделя тряски в экипаже. Александр же полностью погружается в наконец-то заканчивающуюся войну Турцией с этим их Бухарестским миром. Дел с ним — непаханое поле.              Так даже лучше — терпеть цветы, когда некому становится их унять, сложно, но привыкнуть можно ко всему. Даже к тому, как они медленно прорастают дальше, сильнее и крепче оплетая и сердце, и кости.              Когда начинает казаться, что следующий шип обязательно пробьёт ему сердечную мышцу, как специально, рядом обнаруживается Москва. Хмуро-неодобрительный, злой и периодически требующий от Александра хоть каких-то действий.              Ему, честно, даже приятно, что о нем так заботятся. Пусть и маскируют это под ядовитыми комментариями и сарказмом.              Меж тем скрывать болезнь становится все сложнее. Как минимум, сестра отмечает, что у него интересный новый парфюм. А это пахнут розы. Только и радует, что достаточно сильно, чтоб скрыть тонкий аромат крови.              Признаваться он все ещё не планирует.               Камалия на него за это ругается, конечно. Её можно понять — попробуй тут не переживай за него при таких-то обстоятельствах. Но они же не дают и лишнего слова сказать.              — Тут же только два варианта, если скажу: плохой и очень плохой, — парирует Саша каждый раз. — Или он просто откажет и ничего не изменится, или же, наоборот, согласится, потому что только так можно убрать цветы. А вынуждать его быть с собой — нет уж, благодарю покорно. Это попросту недостойно и низко.              — Оставшиеся возможности ты принципиально игнорируешь?              Саше ведь предлагали операцию — он отказался. Лучше уж так, чем потом вообще ничего не чувствовать…              А чтоб ему ответили взаимностью… Саша может и влюблён, но не наивен точно. Чудес не бывает.              Войны бывают и французская армия, пересекшая Неман. И принятая тактика отступления, противная Саше одним только своим существом. Он еще отцу клялся Россию беречь, а не отдавать вот так!              — Не переживайте вы так, Александр, — успокаивает его Москва, стоя перед экипажем. — Они на одно сражение надеются, так и не получат, а армию все равно потеряют. И вернутся, как пришли, несолоно хлебавши.              Оказавшийся в этот момент в Петербурге Михаил Юрьевич уезжает спешно. После таких новостей, ничего важнее, чем как можно скорее вернуться в свой город, быть и не может.              А Саша вспоминает хвастовство Наполеона и не переживать просто не получается.              «Если я захвачу Москву, то поражу Россию в самое сердце!»              Москва — России сердце, это правда. По истории и по духу. И Сашино ещё — так уж вышло. Розы, как специально, неровно щекочут под ребрами напоминанием. О том, что отдавать его никто и не намерен.                    А сейчас оно собирается уехать на какое-то совершенно неопределенное время. И… О, Саша даже думать не хочет, что может случиться.       Он и так, едва заслышав о скором отъезде князя Московского, сюда почти бежал — и никогда еще коридоры дворца не казались ему столь длинными.              Только вот все вещи давно собраны и уложены в экипаж, и к выезду все давно готово.              — Меня уже ждут, — и коротко кивнув, почти разворачивается, когда Саша всё-таки не выдерживает. И совершенно по-детски бросается бывшему наставнику на шею.              — Простите… — выдает сконфуженно куда-то ему в плечо и чувствует, как начинают алеть уши — это в детстве он мог безнаказанно вытворять подобное, никак не сейчас — и удовлетворенно замирают потревоженные цветы, когда ему на спину ложится чужая ладонь. Глаза предательски начинает печь, и дышать приходится глубоко и размерено, запах вдыхая.              Какой-то не такой, как обычно. И только отстранившись после, смущённо глядя вслед уезжающему экипажу, понимает, какой.              От Москвы пьяняще сладко пахнет майской сиренью.       

***

             Только не все его уверения сбываются — генеральное сражение под Бородином они все-таки дают. И не выигрывают.              Что было после, Саша плохо помнит.              Письмо — извещение скорее — с принятым решением, в исполнение немедленно приведённом, помнит хорошо. Что Москве гореть, и гореть ясным пламенем, ведь тушить будет нечем — они специально все вывезли.              А её человеческому воплощению, самой сути и душе, Михаилу Юрьевичу, гореть вместе с ней. Останется ли жив после такого — вряд ли.              И сделать уже ничего нельзя — поздно. Когда письмо к нему в руки попадает, над куполами кремлёвских соборов уже наверняка занималось пламя.              Ещё помнит, как от боли сердце ломало рёбра, и впервые за пять лет не от цветов, а от чего-то хуже и страшнее. Прорасти они тогда сквозь — это спасением бы показалось. Они и росли, заполнили лёгкие и горло, встав в нём горьким-горьким комом, отчаянным рыданием.              Помнит, как его, едва успевшего в своих покоях закрыться, мучительно долго рвало не лепестками уже, а бутонами. Как слёзы на лице с кровью смешивались, оставались некрасивыми разводами. Как это невыносимо больно — что-то настолько дорогое и близкое терять.              Когда очнулся после, только и осталось, что ноющая пустота в груди, которую даже цветы не могли заполнить, разодранное горло с севшим голосом и одна-единственная мысль.              За сожжённое сердце — России и Саши — Париж ему ответит своим.       

***

             Мысль эта ему покоя не дает совсем.              Особенно после того, как Москву увидел. Что осталось, вернее. И зрелище это Саше запомнится на всю жизнь оставшуюся — чёрные от огня остовы стен, грязно-серый, снегом осевший пепел и удушливо-сильный запах гари.              Найти среди этого пожарища кого-то конкретного, да ещё и преобразившегося до неузнаваемости… Саша находит. Ещё бы не нашел — они тут перерыли всё.              И очень, очень старается не смотреть. Страшно. Что увидит — задохнётся насмерть сам.              Но смотрит. На жуткие ожоги и едва ли узнаваемое под ними любимое лицо. Давится цветами и увозит его с собой в Петербург. То ли спрятать поближе хочет, то ли оставить здесь, среди пепла, не в силах.              Всех вокруг убеждает — и себя тоже, — что это только потому что в столице врачи-то лучшие, что-нибудь да сделают. Даже если сам едва ли верит в это.              Он, конечно, спрашивает у городов его старше — как это, так выгореть? И чего теперь ждать?              Получать сочувствующие взгляды и неопределенное пожатие плеч невыносимо просто.              Мысль превращается в обещание — себе, Парижу, стране и сгоревшей Москве.              А потому уезжает в Вильно командовать войсками, ни секунды более не раздумывая.              С его больными цветами идея самоубийственная, конечно. Камалия ему текстом прямым об этом говорит не раз, всё остановить пытается, но Саша вспоминает пепел-снег и особенно страшный след, как назло, прямо на щеке и остановиться просто не может.              А то, что больно от каждого движения… К боли он уже давно привык.              И, наверное, у воплощений запас прочности выше — любой человек бы уже умер давно, а он только обезболивающим запасается. Но его, как путеводная звезда, ведет заполняющая черную пустоту злость. Она же умереть просто не даёт, пока он этот самый Париж не возьмёт.              Что будет потом… Он подумает. Тоже потом.              Тем более, что война шестой по счету антифранцузской коалиции длится еще год с лишним.              И, да, в Париж они с Александром входят победителями.              Пьера Саша тоже видит и очень жалеет, что пристрелить его при свидетелях ему просто не дадут. Да и вообще — объясняйся ещё после. Но от мелкой гадости и колкого удара по гордости кулаком в лицо удержаться не выходит.              Впрочем, никто особо и не против. Право победителя здесь удобно, как никогда.              А потом он с этой самой победой и подписанным миром возвращается в Петербург. Где лучше не то чтобы становится.              — Состояние стабильное, — виновато разводит руками приставленный к Московскому медик, пропуская его к своему не совсем обычному пациенту. Не совсем, потому что, как ему говорят, не живут с таким, и Саша находит подобное замечание весьма ироничным. — Изменений никаких.              Спасибо и на том — они сначала и вовсе боялись, что не выдержит сердце и просто остановится.              Что второй год не просыпается… Так сделать ничего они и не могут с этим. Только ждать.              А ждать Саше невыносимо — у него цветы с ума сходят и из груди рвутся буквально, колюче больно прокалывая изнутри кожу, что лекарство его уже не помогает.              Но вариантов у него нет других. Так что он кивает сухо и, прикрыв за собой дверь, рядом с постелью присаживается, в любимые черты вглядываясь. Тот ожог всё ещё остался, но остальные начали сходить — всё-таки не просто так восстановительные работы проходят, хоть чуть-чуть, но заметно уже.              И запах, да. За лекарствами все сильнее чувствуется майская сирень.              Откуда взялась, догадаться несложно — эта гадость все-таки заразная. А Камалия оказывается, как всегда, права.              И неизлечимая. Для них теперь — да.              Потому что признаваться и ответы принимать обоим уже просто поздно. И цветы однажды прорастут сквозь сердца, сквозь рёбра и кожу, превратят их обоих в… клумбы. Даже почти смешно от настолько подходящего сравнения.              Саша от этой мысли едва-едва уголком губ улыбается и всё-таки всхлипывает. Это так… обидно, узнать, что чувства взаимны, когда от знания этого им проку никакого, тут же лично надо, а не от кого-то чужого. Даже когда всё настолько далеко зашло.              Особенно, когда всё настолько далеко зашло.              Если Михаил так и не очнётся, то и признаваться некому. А Саша захлебнётся кровью и розами прямо рядом с ним, никак иначе.              Поздно — такое горькое слово. Как цветы. И как их больная любовь.              Умереть от любви Саша, наверное, не против.              Но пока он всё ещё здесь. И кое-что пришел рассказать.              — Михаил Юрьевич, — говорит тихо, — я взял Париж.