ابحث عني |Найди меня|

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                       Время песок

Незаметно лежит под ногами

А мы наблюдаем у края земли

Как там морская вода точит камни

Каплями вниз стекают янтарные слезы

Вечная осень

Ты прохожему откроешь душу

Он войдет и не спросит

      Жара на базе «Вершина» в тот день была особая. Не ослепительно-пустынная, выжигающая дотла, а густая, удушающая, предгрозовая. Воздух над плацдармом колыхался маревом, словно колеблемый невидимым дыханием исполинской печи. Даже вездесущая пыль, обычно вздымаемая каждым шагом, теперь лениво лежала на земле, пригнетенная невыносимой тяжестью. В кабинете Ивана Васильевича, несмотря на надрывно работающий вхолостую кондиционер, витал стойкий коктейль из запахов перегретого металла, пота, крепкого чая и чего-то еще — тревоги, которая, казалось, впиталась в самые стены.       Командир базы сидел за своим столом, уставившись на один-единственный лист бумаги, лежавший перед ним с противоестественной, почти церемониальной аккуратностью. Он смотрел на него не как начальник на доклад, а как сапер на неизвестный, тихо щелкающий боеприпас. Бумага была чужой здесь, в этом царстве выцветших карт и засаленных рапортов. Чистый, плотный лист высшего качества, с водяными знаками и с иголочки новым, черным шрифтом. В левом верхнем углу красовался официальный герб, а шапка документа гласила: «Посольство Российской Федерации в Сирийской Арабской Республике. СРОЧНО. ИСХ. № 247/ДСП.»       Иван Васильевич медленно, с каким-то почти ритуальным наслаждением, затянулся толстой самокруткой, выдыхая едкий дым в сторону решетки кондиционера, где он тут же разбивался в ничто. Он дочитал до конца, потом перечитал еще раз, его грубое, обветренное, как скалы ущелья, лицо оставалось гранитной маской непроницаемости. Но пальцы правой руки, методично постукивающие по стеклу стола, выдавали внутреннее напряжение, с которым он пытался справиться.       «...на основании вышеизложенного, в целях завершения процессуальных действий по уголовному делу №... просим обеспечить немедленную явку гражданки Российской Федерации Орловой Елизаветы Сергеевны для дачи свидетельских показаний...»       Слово «немедленную» было подчеркнуто. Не вручную, а также официально, тем же шрифтом. Это придавало ему вес неоспоримого приказа.       Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело. В голове с калейдоскопической быстротой пронеслись варианты. Отказ? Невозможен. Это не просто неподчинение — это дипломатический вызов. Последняя проверка из Москвы, несмотря на все их успехи в расшифровке шифров боевиков, прошла на грани фола. Еще один скандал, да такого уровня — и базу «Вершина» закроют в течение недели. Его карьера — плевать. Но десятки жизней, вверенных ему, стратегический плацдарм, который они удерживали ценной невероятных усилий и крови... Все это рухнет под нажимом чиновничьей печати. Затянулся снова. Глубоко. Легкие горели. Дима Звягин... Его последний доклад... Лиза, почти уничтоженная горем, но нашедшая в себе силы стать их ключом... Те самые свитки, что лежали сейчас у нее в палатке, обещавшие разгадку, способную перевернуть ход всей этой грязной войны... Все это перевешивалось одним бездушным листком.       Он знал, что делает. Он отправлял не просто ценного специалиста. Он отрезал живую, только начавшую заживать ткань, что срослась между этой хрупкой девушкой и его людьми. И в первую очередь — с Волковым.       — Волков! — его голос, привыкший перекрывать рев вертолетов и грохот взрывов, прозвучал на удивление негромко, но с той самой стальной, не терпящей возражений резкостью, что заставляла подчиненных мгновенно вытягиваться в струнку даже на расстоянии.       Дверь кабинета отворилась почти бесшумно, менее чем через десять секунд. В проеме стоял майор Волков. Его камуфляж был безупречен, сапоги начищены до зеркального блеска, несмотря на пыль, а взгляд, как всегда, ясен, собран и готов к выполнению задачи. Но Иван Васильевич, знавший его много лет, видел больше. Видел ту самую глубокую, копящуюся усталость в глубине глаз, что была у всех них, и то едва заметное напряжение в уголках губ, которое появлялось у Волкова только тогда, когда дело касалось чего-то... личного.       — Товарищ командир?       — Закрой дверь, — Иван Васильевич жестом указал на стул. — Садись.       Волков сел, положив руки на колени, его поза была образцом военной выправки. Он видел лежащую перед командиром бумагу, видел его лицо, и по едва уловимому изменению в атмосфере кабинета понял — дело пахнет не рядовым боевым заданием. Пахло политикой. А это всегда было хуже, чем прямой бой.       — Получили шифровку, — начал Иван Васильевич, отодвигая пепельницу и проводя ладонью по лицу. — Из посольства. Официальный, неотложный запрос. Касается Орловой.       Волков не дрогнул. Ни единым мускулом. Но его взгляд, и без того острый, стал подобен отточенному лезвию. Он молчал, давая командиру говорить.       — Требуют ее немедленной явки для дачи показаний по делу о гибели экспедиции профессора Лещенко. Формальность, якобы. Для закрытия дела и оформления документов.       В кабинете повисла тяжёлая, густая пауза, которую не мог разрядить даже гул кондиционера. Оба мужчины, прошедшие огонь и воду, прекрасно понимали — в их положении никакие «формальности» не бывают безобидными. За этой бумагой стояла чья-то воля, чей-то расчет. Или просто бездушная машина бюрократии, перемалывающая судьбы.       — Я не могу этот запрос проигнорировать, — продолжил Иван Васильевич, и в его голосе впервые зазвучала не привычная властность, а тяжёлая, вынужденная уступка, дававшаяся ему дорогой ценой. — Если мы откажем или затянем — это будет расценено как дипломатический инцидент. Скандал в посольстве последнее, что нам нужно. Нас отсюда в два счёта вышлют, а базу закроют. Все, что мы здесь сделали, все, за что погибали... — Он не договорил, махнув рукой.       Он посмотрел на Волкова прямо, сбросив на мгновение маску начальника и глядя на него как на старого, испытанного товарища, с которым делил и хлеб, и пулю.       — Твоя задача сопроводить Орлову в Дамаск. Сдать её официальным лицам в посольстве. Проследить за оформлением всех документов и... доложить о её отбытии.       Последняя фраза прозвучала с особым, весомым ударением. Волков услышал подтекст, ясный как день: «Это приказ. Её увозят. Смирись. Не делай глупостей»       Мышцы на скулах Волкова напряглись, будто он вжимал голову в плечи, готовясь к удару. Он сидел неподвижно, статуей, но всё его существо, каждая жила, будто сжались в тугую, готовую в любой момент сорваться с огромной силой пружину.       — Она является ключевым свидетелем и... активом, товарищ командир, — голос Волкова был ровным, почти машинным, но в его глубине зазвенела холодная, острая сталь. — Её знания, работа со свитками... Мы на пороге важных открытий.       — Её знания уже принесли нам первую ощутимую победу и спасли жизни, — перебил его Иван Васильевич, и в его тоне снова зазвучала твердость. — И за это ей отдельная, неозвученная благодарность. Но сейчас её статус гражданское лицо, проходящее по открытому уголовному делу. Юридически они правы. Мы не можем её удерживать против воли. А формально её воля, согласно всем документам, которые она подписывала при оформлении на экспедицию — вернуться на родину по завершении работ.       — Её здесь ждёт работа, — не сдавался Волков, — Расшифровка свитков, анализ артефактов. «Тени» не дремлют. Её безопасность...       — Всё это может подождать, — резко, почти грубо оборвал его командир. В его глазах вспыхнуло раздражение — не на Волкова, а на всю эту безысходную ситуацию. — Или её могут заменить. Пришлют другого специалиста. Из Москвы. Менее... проблемного. Задача ясна?       Волков медленно, будто против собственной воли, кивнул. Ясна. Слишком ясна. Он поднялся. Его движения были по-прежнему отточенными, но в них появилась какая-то деревянная скованность.       — Когда выезжаем?       — Завтра на рассвете. Возьмёшь Свята, Пташа и Ярого. Машина, полный бак, стандартный набор вооружения. На месте свяжетесь с контактным лицом в посольстве, неким Борисом Петровичем. Всё.       — Есть, — отчеканил Волков и развернулся к выходу, его тень на мгновение перекрыла свет из коридора.       — Олег, — окликнул его Иван Васильевич, уже без звания.       Волков остановился, не оборачиваясь, рука на дверной ручке.       — Это приказ. Не делай из этого личной трагедии.       Волков не ответил. Не кивнул, не сделал ничего. Он просто вышел, прикрыв за собой дверь с таким щелчком, что было слышно даже сквозь шум кондиционера. Он остался стоять в полумраке коридора, залитом мерцающим, больным светом ламп дневного света. Из кабинета донёсся сдержанный, усталый вздох, звук зажигалки и тихое, горькое ругательство.       Приказ был получен. Машина запущена. Оставалось только сообщить новость Лизе. И Волков, стоя в холодной дрожи кондиционированного воздуха, почувствовал себя так, будто ему приказали собственноручно заложить заряды под единственный уцелевший мост, связывающий его с чем-то хрупким, едва зародившимся, что только-только начало обретать для него настоящий, невыносимо важный смысл.       Волков стоял в полумраке коридора, не двигаясь. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы. Приказ. Четкий, недвусмысленный, железный. И абсолютно невыносимый. Он чувствовал его не как слова, а как физическую боль, разливающуюся горячей волной под ребрами. Он мысленно прошелся по базе, по этому уродливому, пыльному месту, которое стало за эти недели единственным домом. Вот палатка Лизы, где она сейчас, наверное, склонилась над древними свитками, ее тонкие, умелые пальцы осторожно проводят по потрескавшейся коже, а на лице — та самая сосредоточенная улыбка, которая появлялась, когда она что-то понимала. Вот плац, где Свят, похаживая, покуривает свою вечную самокрутку, готовый в любой момент броситься в бой с шуткой на устах. Вот ангар, где Пташ возится с техникой, его умный, быстрый взгляд выискивает неполадки. Все это — его мир. Жесткий, опасный, пропахший потом, соляркой и порохом, но свой. Настоящий.       И в этот мир, как осколок снаряда, ворвалась она. Сначала как призрак, как больное, живое напоминание о его вине перед Димой. А потом... Потом все изменилось. Она стала тихой гаванью в аду, умом, который понимал его без слов, хрупкой силой, которая оказалась крепче стали. Она смотрела на него и не видела только майора Волкова, железного командира. Она видела Олега. И в ее присутствии он сам начинал вспоминать, кто он такой за этой броней.       И теперь ему, Олегу Волкову, человеку, который привык защищать, приказывали эту гавань разрушить. Вырвать ее с корнем из его мира и вернуть туда, откуда она пришла. В «нормальную» жизнь, которая для нее, он это знал, уже давно перестала существовать. Он видел, как она смотрела на звезды в пустыне, как слушала шутки Свята, как делила с ними скудную еду. Это была ее жизнь теперь. И его тоже.       Он сделал глубокий, прерывистый вдох, выдох. Воздух в коридоре пах пылью, машинным маслом и тоской. Он расправил плечи, заставив мышцы подчиниться. Долг был долгом. Приказ — приказом. Он всегда был солдатом. Это было его кредо, его суть. Но впервые за долгие-долгие годы этот долг обжигал его изнутри, как раскаленный штык, вонзенный прямо в душу.       Он пошел по коридору, его шаги отдавались гулким, одиноким эхом в почти пустом здании. Ему нужно было найти Лизу.

По спирали в прошлом

Чувствую я кожей

Иней, а не слезы

Нас не отогреть

Каждый день как прошлый

И сегодня тоже

Умирают звезды

Утром, утром на заре

Утром, утром на заре

Утром

      Лиза сидела за своим столом в небольшой, заставленной книгами, приборами и разложенными свитками комнатке, которую ей с таким трудом выбили под лабораторию. Перед ней лежал один из самых ценных манускриптов, но взгляд ее был рассеянным, невидящим. Она смотрела в единственное маленькое запыленное окно, на багровеющее закатное небо, и думала не о древних символах и тайных знаниях, а о простых, земных вещах. О том, как Свят за завтраком пытался ее рассмешить, рассказывая очередную нелепую историю из армейской жизни. О том, как Волков, проходя мимо утром, молча, не глядя, поставил рядом с ней кружку с только что заваренным чаем — крепким, горьким, каким он пил сам. О том, как этот странный, жестокий, пропахший войной и смертью уголок земли стал за эти недели... почти домом. Местом, где ее боль была понятна без слов, где ее ценность измерялась не научными степенями, а ее умением читать язык камней.       Дверь открылась без стука. Она вздрогнула и обернулась, сердце на мгновение замерло от необъяснимого предчувствия. На пороге стоял Волков. Его лицо было привычно-непроницаемым, отшлифованной маской командира, но в глазах, в их самой глубине, она прочла что-то тяжелое, каменное, почти отчаянное. Он был похож на человека, получившего смертельный приговор.       — Лиза, — сказал он, и его голос прозвучал натянутее обычного. — Нам нужно поговорить. Срочно.       Она медленно отложила ручку, которой делала пометки на полях. Рука дрожала. Сердце принялось биться с неприятной, тревожной частотой. Он никогда не заходил так, без предупреждения, с таким выражением лица.       — Что случилось? — прошептала она. — Атака?       — Хуже, — он коротко, резко покачал головой и, войдя, прикрыл за собой дверь. Он стоял посреди комнаты, не решаясь подойти ближе. — Посольство. Пришел официальный запрос. Срочный.       Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы выговорить самое страшное:       — Требуют твоей немедленной явки для дачи показаний по делу экспедиции Лещенко.       Лиза замерла. Словно ведро ледяной воды выплеснули на нее с головы до ног. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить слово, не в силах даже дышать. Этот кошмар, от которого она бежала, о котором пыталась забыть, настиг ее. И пришел он не с пустыни, не от «Теней», а в виде казенной бумаги.       — Это... это формальность? — наконец выдохнула она, уже чувствуя, зная всем нутром, что нет. Что ничего формального в этом нет.       — Формальность, которая не терпит отлагательств, — его слова были отточены, как клинок, но лезвие этого клинка резало его самого. — Иван Васильевич отдал приказ. Завтра на рассвете я, Свят, Пташ и Ярый сопровождаем тебя в Дамаск. Сдать официальным лицам.       В комнате повисла гробовая тишина. Лиза медленно, как во сне, поднялась с места, опираясь на стол, чтобы не упасть. Мир вокруг поплыл, закружился. Стены, книги, свитки все это вдруг стало казаться бутафорией, миражом, который вот-вот растает.       — И... что потом? — ее голос дрогнул, став тонким и беззащитным.       Волков отвел взгляд. Он смотрел куда-то мимо нее, на груду книг в углу, но видел, наверное, совсем другое. Его челюсти были сжаты.       — Потом оформление документов. Процедуры. — Он говорил мертвым, казенным тоном, прячась за ним, как за последним укрытием.       — Олег, — она произнесла его имя с такой щемящей, обнаженной мольбой, что он невольно сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели. — Что потом? Скажи мне прямо. Как есть.       Он заставил себя встретиться с ее взглядом. Глаза ее были огромными, по-детски испуганными, полными нарастающего, животного ужаса и что было самое мучительное — последней, тлеющей надежды, которая уже гасла, как уголек на ветру.       — Потом, — он выдохнул, и это слово прозвучало как приговор, холодное и окончательное, — тебя, скорее всего, эвакуируют на родину. Дело нужно закрыть. Ты гражданское лицо. И твое место... — он сглотнул ком в горле, — твое место не здесь.       «Гражданское лицо».       «Твое место не здесь».       Эти слова прозвучали как отлучение. Как клеймо, которое отрывало ее от них, от этой странной семьи, от этого общего дела. От него.       Она отшатнулась, будто от физического удара. Слезы, горячие и соленые, выступили на глазах и покатились по щекам, но она смахивала их тыльной стороной ладони с яростью, в которой было отчаяние и бессилие.       — Нет... — прошептала она, и ее голос сорвался. — Нет, я не могу... Я не хочу уезжать! Моя работа здесь! Дима... Его смерть... Все, что мы нашли! Все, что еще предстоит узнать! Вы... вы же...       — Приказ, Лиза, — его голос снова стал жестким, солдатским, отчеканенным. Он прятался за этим, как за щитом, потому что иначе рухнет сам. — Его нельзя нарушить. Ради безопасности базы. Ради всех, кто здесь останется.       — А я? — вырвалось у нее, и в этом крике была вся ее наболевшая боль, все унижение, вся тоска. — А что я? Я стала для вас просто обузой? «Ценным активом», который использовали и теперь можно списать? Вертую медаль вы уже получили, теперь можно и мусор вынести?       Он резко, почти броском, шагнул к ней, и в его глазах, наконец, вспыхнул настоящий, яростный огонь. Он схватил ее за плечи, не сильно, но так, что она почувствовала всю силу его отчаяния.       — Ты знаешь, что это не так! — прорычал он, теряя самообладание, его маска треснула, обнажив израненную душу. — Ты видела, как мы... как я... — он запнулся, с силой проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и боль. — Черт возьми, Лиза! Ты думаешь, я хочу этого? Отправить тебя одну туда, в эту бюрократическую мясорубку? Зная, что там тебя ждет? Зная, что... — Он не договорил. Не посмел.       Они стояли друг напротив друга, дыхание сбитое, прерывистое, глаза полные взаимной, невысказанной боли. Стена, что так долго и тщательно выстраивалась между ними, рухнула в одно мгновение, обнажив все, что они так старательно скрывали — и от себя, и друг от друга.       — Тогда не отпускай меня, — прошептала она, и в ее голосе была мольба, которую она сама понимала — бессмысленная, детская, противная всякой логике и долгу.       — Я не могу, — его ответ был тихим, но абсолютно, смертельно окончательным. В этих двух словах была вся его жизнь, вся его суть. — Я солдат. И ты должна это понять. Это... это твой шанс. Вернуться к нормальной жизни. К безопасности.       Она горько, истерично усмехнулась, снова смахивая предательские, назойливые слезы.       — Какая нормальная жизнь, Олег? — ее голос дрожал. — Там ничего нет. Там пыль на мебели в пустой квартире и призраки в каждом углу. А здесь... — ее голос снова сорвался, но она заставила себя говорить, глотая слезы, — здесь я жива. Да, мне страшно. Да, больно. Иногда невыносимо. Но я жива. По-настоящему. И я нужна. Не как свидетель, не как специалист... а просто я. И я... я не хочу терять это. Терять... вас.       Он не нашелся что ответить. Не нашел слов, которые могли бы выразить ту пустоту, что разверзалась у него внутри. Он просто смотрел на нее, на ее заплаканное, прекрасное в своем отчаянии лицо, и в его взгляде была вся та мука, которую он не мог, не имел права выразить словами.       — Собирай вещи, — сказал он наконец, голос его был пустым и глухим. Он резко развернулся, отрезав себя от нее. Его спина, прямая и неприступная, снова стала щитом. — Самые необходимые. Завтра в пять утра у выезда. Не опаздывай.       И он вышел, не оглядываясь, хлопнув дверью. Лиза медленно, как подкошенная, опустилась на стул, уставившись в одну точку перед собой. По щекам текли слезы, но она их уже не замечала. За окном окончательно село солнце, окрасив пустыню в цвет запекшейся крови и бросив на ее комнату длинные, уродливые тени. Ее побег, о котором она так отчаянно мечтала в первые дни плена, вдруг стал похож на самое страшное изгнание. А тихий, полный грусти взгляд Волкова, который она поймала в последнюю секунду, жгло ее посильнее любого приказа.       Волков вышел из лаборатории Лизы, и дверь за ним захлопнулась с таким глухим, финальным стуком, что эхо прокатилось по пустому коридору, задевая вибрирующей струной где-то глубоко в душе. Он прошел несколько шагов, словно раненый зверь, ищущий укрытия, уперся лбом в прохладную, шершавую поверхность бетонной стены и замер, пытаясь загнать обратно подступивший к горлу ком.       Гнев, жгучий и беспомощный. Боль, острая, как осколок. И всепоглощающее бессилие — все смешалось в один ядовитый, душащий коктейль. Он сжал кулаки так, что боль от впившихся в ладони ногтей стала желанным отвлечением, якорем в шторме эмоций. Дрожь, предательская и неконтролируемая, проходила по всему телу. Такого с ним не было... С тех самых пор, как он впервые увидел тело Димы в том морге. Он с силой оттолкнулся от стены, оставляя на бетоне влажный след от пота.       Ему нужно было найти Свята, Пташа и Ярого. Сообщить. Отдать приказ. Снова надеть на себя шкуру майора Волкова, железного командира, не знающего сомнений.       Вдох. Выдох.       Воздух в легких обжигал. Он расправил плечи, заставил мышцы спины выпрямиться, и направился к плацу, его шаги вновь стали отмеренными, твердыми и быстрыми. Бегство в действие.       Свят, Пташ и Ярый как раз выходили из столовой, потягиваясь после скудного, но калорийного ужина. Свят что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, изображая, как неловкий новобранец уронил целый поднос с котелками. Ярый слушал, хмурясь, но в уголках его глаз пряталась усмешка. Пташ, как обычно, уткнулся в свой планшет, на ходу проверяя какие-то данные.       Увидев Волкова, они по инерции, выработанной годами, выпрямились, но их улыбки мгновенно исчезли. Они прочли все на его лице ведь дело было не в рядовой боевой задаче. Лицо командира было темнее грозовой тучи, нависшей над пустыней, а в глазах стоял тот самый стальной, отрешенный блеск, который появлялся только перед самыми тяжелыми решениями.       — Группа, ко мне, — бросил Волков, не сбавляя шага и направляясь в сторону дальнего ангара, подальше от любопытных взглядов и ушей.       Войдя в прохладную, пропахшую соляркой, остывшим металлом и пылью полутьму ангара, он обернулся. Трое бойцов выстроились перед ним, лица напряжены, позы собраны. Тишина внутри была оглушительной после уличного шума.       — Получен приказ из посольства, — начал Волков, без предисловий. Его голос был ровным, выверенным, но каждый звук давался ему невероятным усилием воли. — Орлову требуют в Дамаск для дачи показаний по делу экспедиции Лещенко. Формальность.       В воздухе повисло тяжелое, густое молчание, нарушаемое лишь отдаленным рокотом генератора. Потом его нарушил Свят, ехидно фыркнув, но в его фырканье не было обычного веселья, только горечь:       — Формальность? В наше-то время? Когда тут каждый день пахнет жареным? Да они там, в посольстве, с луны свалились, что ли? У них что, дел других нет, кроме как старые дела ворошить?       — Приказ есть приказ, — холодно, без единой ноты эмоций, парировал Волков. — Исходит от гражданских властей. Нарушить его значит подставить под удар не только себя, но и базу, и всех, кто здесь останется. Нас отсюда выставят в 24 часа. Наша задача сопроводить ее в Дамаск завтра на рассвете, сдать официальным лицам в посольстве и проследить за оформлением документов. Понятно?       Ярый, молчавший до этого, мрачно прошипел, его лицо, все еще бледное после ранения, исказила гримаса ярости:       — Сдать? Как какой-то груз? Значит, везут, чтобы увезти. Насовсем. Так, что ли?       Волков ничего не ответил. Он просто посмотрел на Ярого, и его молчание было красноречивее любых слов. Оно было подтверждением самого страшного предположения.       Пташ, нахмурившись, убрал планшет в сумку, его умные, быстрые глаза забегали, анализируя ситуацию с чисто технической точки зрения:       — Командир, а безопасность? Дамаск... это не наша пустыня. Там свои правила, своя обстановка. И боевики мы их так и не выкорчевали. Они могли уже раскинуть сети в городе. Вести ее туда без надежного, постоянного прикрытия, без безопасной локации...       — Прикрытие — это мы, — отрезал Волков, и в его голосе впервые прозвучала привычная, неоспоримая властность. — Машина, полный бак, полный боекомплект. Стандартный набор для вылазки. Ярый, твое ранение. Док говорил...       — Никаких ранений! — резко, почти крикнул Ярый, и в его глазах вспыхнул знакомый, упрямый огонь, который не могли погасить ни боль, ни слабость. — Я еду. Если это... если это ее последний выход с нами, я буду там. Понял? Точка. Обсуждению не подлежит.       Волков смерил его взглядом, увидел ту самую стальную решимость, которую знал слишком хорошо, и коротко кивнул. Спорить было бесполезно. Да и в глубине души он был рад ведь им нужны были все. Каждый.       — Хорошо. Свят, ты за рулем. Пташ связь, навигация, разведка эфира. Полная тишина в сети, если не экстренный случай. Готовность на пять ноль-ноль. Приняли?       — Приняли, — хором, без обычной бравады и шуток, ответили трое. Их голоса прозвучали приглушенно, но четко.       — Тогда свободны. Проверить оружие, технику. Уложиться за час. Доложить о готовности.       Бойцы развернулись и вышли из ангара в ослепительное вечернее солнце. Но Свят, шедший последним, задержался на секунду, пропустив Пташа и Ярого вперед. Он сделал вид, что поправляет шнурок на берце, а потом медленно подошел к Волкову, который снова отвернулся и смотрел в пустоту, где стояли законсервированные двигатели. Обычно насмешливый, сейчас взгляд Свята был серьезным, пронзительным, почти отеческим.       — Олег, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — А ты-то как? Внутри-то у тебя как?       Волков медленно встретился с ним взглядом, и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, в его глазах мелькнула и погасла та самая, незащищенная, сырая боль, которую он скрывал ото всех, даже от себя.       — Есть приказ, Свят, — его голос прозвучал глухо и устало. — Его выполняют. Без лишних вопросов и сантиментов.       — Да брось ты, к черту, эту командирскую чушь! — Свят махнул рукой с таким раздражением, что по ангару гулко разнесся звук. — Я не про устав! Я про другое. Ты с ней поговорил? Она как? В каком она состоянии?       — Поговорил, — Волков резко отвернулся, делая вид, что проверяет трос на ближайшем ящике с оборудованием. Его пальцы сжали холодный металл. — Что она может чувствовать? Ее выдергивают отсюда, из... из нашей реальности, и отправляют обратно. Туда, откуда она бежала. В никуда. В пустоту.       — И ты просто поведешь ее, как ягненка на убой? Сдашь, как багаж, в какое-то окошко, развернешься и уйдешь?       — Что я могу сделать, Свят? — Волков резко обернулся, и в его глазах вновь вспыхнул яростный, отчаянный огонь. Он шагнул к нему, понизив голос до опасного шепота. — Пойти против приказа? Устроить бунт? Объявить, что мы ее не отдадим? Это не спасет ее, а погубит всех! Базу закроют, нас отзовут, а ее все равно вырвут отсюда, но уже через скандал и, возможно, силу! Ты это прекрасно понимаешь!       Свят тяжело вздохнул, и его могучее тело, казалось, слегка ссутулилось под грузом несправедливости. Он потер переносицу, глядя куда-то в пол.       — Понимаю, черт возьми. Понимаю. Просто... держись, брат. Вижу, как тебя это колбасит. Мы все тут... мы с тобой. Не один.       Он тяжело хлопнул Волкова по плечу, задержав ладонь на мгновение, передавая молчаливую поддержку, и, тяжело переваливаясь, вышел из ангара в ослепляющий свет, оставив командира одного в звенящей, гнетущей тишине, нарушаемой лишь мерным падением капли воды где-то в глубине.       А в своей маленькой, захламленной комнате-клетке Лиза сидела на краю походной койки, безжизненно уставившись в серую, потрескавшуюся стену. Словно парализованная. Приказ. Волков. Его глаза, полные той же боли, что и у нее. Его слова, холодные и острые, как нож.       Она встала, ноги были ватными, и подошла к небольшому, запыленному зеркалу, висевшему над жестяным умывальником. На нее смотрело бледное, исхудавшее лицо с лихорадочным блеском в огромных глазах. Глаза были теми же, что и у девушки, что когда-то с надеждой летела в Сирию к своему Диме. Но все остальное... Щеки впали, кожа обветрена, у рта залегли твердые складки. Это было лицо человека, прошедшего через ад и нашедшего в нем странное, горькое причастие. Лицо солдата, пусть и без оружия.       «Гражданское лицо»       Фраза жгла изнутри, как клеймо, выжженное раскаленным железом. Она отводила их от атак, делила с ними паек, ночевала под одним с ними небом, дрожала от одного страха... но для системы она так и осталась «гражданским лицом». Временным приложением, которое пора вернуть на полку.       Она обернулась и окинула взглядом свою комнату. Вот стол, заваленный свитками, ее жизнь последних недель. Замысловатые схемы, которые она чертила по ночам, ее собственные заметки, испещренные полями. Все это было теперь частью ее. Частью ее войны. Частью ее мести за Диму. Частью... ее новой семьи. Свята с его дурацкими шутками. Пташа с его вечными схемами. Ярого с его молчаливой верностью. И его... Олега. Сурового, молчаливого, но такого надежного. Человека, который смотрел на нее и видел не хрупкую девушку, а союзника. Человека, в чьем присутствии боль становилась тише, а страхом можно было управлять.       Девушка медленно, почти механически, стала собирать вещи в свой потертый армейский рюкзак. Делала это автоматически, словно во сне, ее разум был отделен от тела. Несколько смен белья. Зубная щетка. Потрепанный блокнот с ее исследованиями — последняя ниточка, связывающая ее с этой жизнью. Она взяла в руки один из свитков, тот самый, что помог им найти «Смотрителя» в ущелье Аль-Сахир. Бумага была шершавой и прохладной, казалось, она впитала в себя холод веков и жар их недавней битвы. Она провела по нему ладонью, прощаясь. Словно гладила умирающего друга.       Потом ее взгляд упал на маленький, ничем не примечательный камень, лежавший на тумбочке. Простой обломок песчаника, темно-охристого цвета, который она подобрала в том самом ущелье, после того как все закончилось. В нем не было никакой магии, никакой тайны. Но он напоминал ей о чем-то важном. О силе, что таится в самых простых вещах. О стойкости. О выживании вопреки всему.       Она взяла камень и сжала его в ладони. Он был тяжелым, шершавым, настоящим. Таким же, как и все, что она пережила здесь. Таким же, как и они.       За тонкой стенкой ее комнаты послышались знакомые шаги, чьи-то приглушенные, серьезные голоса. Жизнь на базе шла своим чередом, готовилась к новому дню, к новым опасностям.  Ее жизнь. Та самая, что у нее отнимали под благовидным, лицемерным предлогом «возвращения домой».       Дом... Это слово теперь было пустым.       Она опустила камень на дно рюкзака. Он глухо стукнул о дно. Глаза ее были сухими. Слез больше не было. Их вытеснила тяжелая, холодная, как тот камень, решимость. И тихая, почти безумная надежда, что где-то там, в хаосе Дамаска, в паутине бюрократии, может, случится чудо. Или... или она найдет в себе силы, чтобы сделать свой собственный выбор. Даже если этот выбор будет выглядеть в глазах всего мира как безумие. Как предательство.