Не оставляй меня больше
2 августа 2024 г., 20:00
В ту ночь, когда мне пришлось признать свою неправоту и сказать Какаши, что команды действительно готовы к экзамену на чунина, я крутил в мыслях его же слова: Ируке нужно это услышать. Ируке нужно понять. Они больше не его ученики. Они теперь мои подчинённые.
Эти слова связывали по ногам и рукам и дарили освобождение одновременно: я больше не мог их защитить, но мне и не нужно было.
Глядя на деревню с высоты крыш, мы с Какаши ещё немного поговорили. Он извинился, сказал, что не хотел быть так резок со мной тогда, на собрании, но я попросил его не лгать. Потому что он всегда говорил именно то, что имел в виду, и никогда не трудился подсластить пилюлю. Такими вот были мои наблюдения о нём. А наблюдал я давно — дольше, чем он мог себе, наверное, представить.
— Хорошо, — пришлось согласиться ему. — Лгать не буду. Вы правы.
Последнее я и так знал, но промолчал в удивлении, ведь, получается, ту самую пилюлю он только что пытался подсластить для меня.
Потом он сказал, что понимает и уважает мою заботу о Наруто, и я удивился — не сразу понял, при чём здесь он. Но многозначительный взгляд в упор всё расставил по своим местам и заставил меня покраснеть. Ну конечно. Перед Третьим я выразил беспокойство за всех своих учеников, однако Какаши помнил наш давний разговор в парке, когда он посоветовал мне открыться ребёнку, и также не забыл, как вскоре после этого мы уже вместе спасали его от вражеских шиноби в лесу. Он знал: с тех пор все мои переживания только о Наруто.
И вот, он спросил меня:
— Почему именно он?
Логичный вопрос, ведь в нашу прошлую тет-а-тет-беседу я не хотел даже брать на себя классное руководство над мальчиком. Никак не мог отделить его от Демона-Лиса, а Какаши всегда был проницательным шиноби, и он заметил мои тогдашние переживания.
Поэтому я снова всё ему рассказал. Про план Мизуки, свиток, нашу схватку; про то, как я защитил Наруто, а он, вместе с тысячей теневых клонов, — меня. Какаши всё это уже было известно, но он всё равно вежливо кивал, не перебивая и иногда… улыбаясь. Если это можно было так назвать. Его глаз на одной четверти не прикрытого тканью лица жмурился, приобретая сходство с дугой полумесяца.
А после он спросил ещё кое-что. Кое-что, о чём никто другой спросить не решался:
— Вы и Мизуки. Вы были близки?
Я вскинул голову, впрочем, не удивлённый. Притворщик из меня хуже некуда — даже спустя время говоря о предателе, я зачем-то пропустил в голос немного тепла.
— Да, были, — легко признался я.
— Я имею в виду… — Какаши поднял взгляд на луну, — …близки?
И вот тут мои глаза округлились.
— Кто вам сказал?
Вопрос, наверное, звучал глупо. Будто я когда-то делился этим с кем-то, кто мог разболтать…
— Никто. Так — догадка.
Не может такого быть.
— Я как-то себя выдал?
Какаши снова улыбнулся и покачал головой.
— Нет-нет, я просто предположил. Правда.
Я не особо ему поверил, но кивнул.
— Давно вы знаете?
— Несколько секунд.
Я вздохнул, немного раздражённо:
— Давно у вас появилась догадка?
— С того случая с Наруто.
У меня в горле быстро собрался ком, я тяжело сглотнул его.
— Вы ещё были вместе, когда это произошло? — продолжил Какаши.
И я снова кивнул.
— А до этого — долго вместе были?
Кивок.
— Он был… единственным.
Первым и последним, не стал добавлять я.
По крайней мере, последним, кто ответил мне взаимностью, — и то, как оказалось, фальшивой.
— Извините. Не хотел лезть не в своё дело.
— Хотели, — сказал я.
Потому что Какаши, очевидно, также никогда не делал того, чего ему не хотелось.
Он плавно мотнул головой — не привык, наверное, к подобной прямоте от других.
— Помню, подумал тогда, что это, должно быть, паршиво — узнать, что твой самый близкий человек не только предал деревню, но и использовал тебя для этого, был рядом только из-за этого. Меня предавали, Ирука-сенсей, но никогда так подло не использовали, и мне жаль, что это произошло с вами.
Пока он говорил, мои губы дрожали. С его слов казалось, что это — предательство — было давно. Но не для меня. Для меня — Мизуки вот только что поцеловал меня на прощание, а я закрыл за ним дверь, чтобы снова открыть парой часов позже и узнать, что Наруто украл свиток.
Я всё ещё помнил тот поцелуй. И всё ещё чувствовал сюрикен между лопаток.
Всего на мгновение, Какаши опустил руку на моё плечо. Мы впервые оказались так близко. Его прикосновение было весомым и уверенным, совсем не как у Мизуки. Я хотел доверять этому ощущению. Хотел, чтобы оно продлилось.
— Я бы очень удивился, если бы другой шиноби обо всем догадался, но вы… — проговорил я, — вы вообще всё подмечаете, Какаши-сан, так ведь?
Убрав руку, он снова обратил взор вверх, к звёздам.
— Всё, что связано с вами.
— П-простите?..
И он посмотрел на меня.
— Поздно уже, сенсей. У вас завтра занятия. Могу я проводить вас домой?
Я покосился на него: уходит от темы, значит. Всё же, сколько бы я за ним ни наблюдал, понять мне его не под силу.
— Да, пожалуйста.
Бо́льшая часть пути прошла в тишине. Какаши двигался бесшумно — иногда казалось, что я иду один. Уже у моей двери он остановился и спрятал руки в карманах. Я повернулся, чтобы пожелать ему доброй ночи и запечатлеть ещё раз во всех деталях его образ, прежде чем окажусь в своей постели совсем один.
И он опять опустил руку на мое плечо.
— У вас сейчас есть кто-нибудь?
Мои брови сдвинулись к переносице. Понадобилось чуть больше, чем обычно, времени, чтобы понять услышанное. Снова нормально задышать. И ответить, краснея:
— Нет. Ещё никого после Мизуки не было…
Какаши сглотнул.
— Это… досадно. Вы заслуживаете знать, каково это — быть с кем-то, кто не предаст…
Пауза. Взгляд. Выдох.
— … а он не заслуживает того, чтобы отобрать и присвоить ваше доверие.
Я прочистил горло.
— Какаши…
— Доброй ночи, Ирука-сенсей. — И снова его улыбка-полумесяц. Он развернулся и зашагал прочь.
Смотря ему вслед, я спрашивал себя, почему он просто сразу не испарился. Он ведь мог. Все бывшие и нынешние АНБУ могли появляться и исчезать мгновенно. И хотя Какаши чаще именно появлялся из ниоткуда, в этот момент странным казалось то, что он не сделал обратное…
… но он ведь никогда не делает того, чего не хочет.
— Какаши, — на этот раз уверенно позвал я. — Хочешь зайти?
Он остановился посреди дороги.
— А ты хочешь?
Мой голос прозвучал задушенно:
— Да.
И вот тогда он исчез. И появился за моей спиной.
Той ночью он показал мне ту свою сторону, которую, как мне казалось, я никогда не увижу. Начиная с лица под маской.
***
И больше это не повторилось. У нас была всего одна ночь, и ею он как будто просто хотел сделать так, чтобы последним, кто касался меня, кто видел мою уязвимость, с кем я делил удовольствие и кому открылся, не был предатель, который никогда меня не любил. Мы делали вид, что ничего не произошло, но в присутствии друг друга всё равно думали об этом. Каждую секунду. Не важно, какой была ситуация, сколько человек было вокруг и какой напряжённой была беседа — это всё равно витало где-то на фоне. Вариант спросить Какаши, зачем он на это пошёл, я даже не рассматривал. Спросить, почему не пошёл снова — тоже. Я знал, что не стоит этого делать. Не понимал, как именно, но точно знал. Прошли годы, пока я ждал, чтобы судьба вновь столкнула нас посреди ночи где-нибудь, где ни ему, ни мне не понадобится куда-то бежать, о чём-то заботиться, что-то решать… Прошли годы, и я перестал думать об этом. Не перестал чувствовать к нему то, что всегда чувствовал, но и не крутил больше в голове, зацикливая, одно воспоминание. Казалось, что этого достаточно, чтобы двигаться дальше. Я был с другими мужчинами. Они касались меня. Я доверял им, а они — мне. Но когда Какаши стал хокаге, все мысли о нём, спрятанные мною в укромном месте, вырвались наружу. Он больше не проводил дни и недели на миссиях и всегда был где-то рядом. Я часто видел его. Улавливал вспышку серебра в коридорах и переулках. Чувствовал приближение тихих шагов за углом. Иногда, замечая чьё-то присутствие, но ещё не зная, что это я, он даже смотрел на меня, улыбался своими глазами-полумесяцами. И, хоть я и знал, что он одинаково вежлив и дружелюбен со всеми своими подчинёнными, в груди от этого всё равно болело. После его отставки я по просьбе Наруто помогал ему собрать вещи в кабинете. В один момент молчание наедине стало таким тяжелым, что, казалось, задушит меня, если хоть что-нибудь не скажу. И я завёл дурацкую светскую беседу, не скрывая, впрочем, как мне важны ответы Какаши даже на самые обыденные вопросы. Пока он был Хокаге, я говорил себе, что он не придёт ко мне снова по той лишь простой причине, что человеку его статуса нельзя быть с мужчиной. Деревня обернулась бы против него, узнай кто о нём столь щекотливую деталь, — я понимал это, как никто другой, ведь родители некоторых учеников воротили от меня нос из-за одних только подозрений. Какаши всегда делал так, как лучше для деревни. И никогда — как лучше для него самого. Вот, что я твердил себе, чтобы унять тоску. А в тот день, во время сборов, спросил: — Чем решили заняться в отставке, Господин Шестой? — Собираюсь в путешествие по местам былой славы, — с улыбками-полумесяцами ответил он. Я опешил. — В одиночку? Он немного помолчал. — Да. Как всегда один. — Учитывая ваш статус и уровень сил, вы обязательно станете мишенью… — начал я. — Мишенью для кого? Время сейчас мирное. — И всё-таки не все в стране поддерживают Альянс Шиноби. Я имею в виду… Я сам не знал, что имею в виду. Наверное, то, что он должен остаться здесь, со мной. Вот и всё. — Ладно вам, Ирука-сенсей. — Голос Какаши звучал так твёрдо, что я уже почти решил, что он передумал, но глупо было принимать желаемое за действительное: — Есть у меня ещё немного пороха в пороховницах. Один не пропаду. — Я не это хотел… — Я понимаю. Но всё же. Знайте, я не отдам концы за пределами деревни. Обещаю. Он подошёл ко мне и взял мои руки в свои, как уже делал однажды перед свадьбой Наруто. Моя кожа, как намагниченная, тяготела обратно к его прикосновению, когда он отстранился. И он ушёл. А годы снова побежали.***
Прошло столько времени, что иногда я по нескольку дней мог совсем не вспоминать о Какаши, но однажды на рассвете на моём пороге появился Паккун, и этого было достаточно, чтобы понять, что случилось. Я забрал из его пасти свиток. — Не нашёл Наруто? — спросил я пса, пряча наполняющиеся слезами глаза. — Это тебе, сенсей. — А тот, что для Наруто, ты уже отдал? — Был только один. Тебе. С этими словами он исчез в облачке дыма: последнее задание, для которого его призвали, было выполнено. Я скомкал свиток в руке. Этой ночью полумесяц был особенно тонким, и я не мог видеть, чувствовать или думать хоть о чём-то, кроме этой жестокой бумаги. Она выпала из моих дрожащих пальцев на пол. Я сдался и развернул послание. Так аккуратно и убористо, в нём писалось: Здравствуй, Ирука. Похоже, ты всё-таки был прав, и я стал мишенью. Я не вижу, но чувствую: их дюжины, окружили со всех сторон. Как долго они у меня на хвосте — сказать трудно. Видимо, с возрастом я уже не различаю след чакры так хорошо, как раньше. Наконец-то переоценил свои силы и поплачусь за это. Прошу тебя, не переживай. Не оплакивай меня. Я готов умереть. Наверное, всегда был. Большую часть своей жизни я ждал смерти и шёл к ней. После отставки мне нечего уже дать Конохе, а долг — это всё, ради чего я продолжал жить. Я стал бесполезным. Битва, которую я вёл сам с собой — против смерти, — проиграна. Уходя из деревни, я всем сердцем верил, что ухожу и от смерти, потому что никогда не допустил бы, чтобы моё тело заполучил кто-то из врагов Листа. Так я думал. И, опять же, ошибался. Теперь, в свой последний час, я пишу тебе, чтобы ответить на вопрос, который ты никогда не задавал. В ту ночь, когда я провожал тебя домой, я решился зайти, потому что давно наблюдал издалека и видел, как ты замыкаешься в себе. Как запрещаешь себе быть с кем-то, даже если чувства взаимны. Ты хранил верность человеку, который не был верен тебе с самого начала. Ты не мог двигаться дальше, даже когда хотел — я замечал, как ты смотришь на меня, и при других обстоятельствах я был бы счастлив стоять рядом с тобой и за тебя до последнего вздоха. Другие обстоятельства — это если бы я хотел жить. Ведь покончив с собой, я бы оставил тебя и так тоже предал бы твоё доверие. Но даже несмотря на желание убить себя, я не мог этого сделать, зная, что ты продолжишь жить один и так и не попробуешь доверять снова. Не подаришь никому свою верность, не сделаешь кого-то счастливым. Я пошел с тобой, потому что думал, что наутро смогу покончить с жизнью без угрызений совести. Но я опять ошибся. Вернувшись домой, стал думать об отце. О том, как все говорили, что он умер бесчестно. Мне никогда так не казалось, но в тот момент почему-то подумалось, что он был бы во мне разочарован. Ему было бы больно, узнай он, что после смерти меня постигнет та же участь, что и его. И я стал просто ждать боя, который позволит мне уйти достойно. Я надеялся вернуться в деревню однажды. Может, когда появится новый сильный враг. Тогда бы я сразился с ним вместо какого-нибудь молодого шиноби, у которого больше причин жить. Вот, чего я хотел. Сейчас, когда я понимаю, что всему этому не бывать, и что я умру вдали от деревни, за мной остаётся только один, последний долг, и я хочу отдать его тебе. Я хочу, чтобы ты знал, что то утро, когда я проснулся в объятиях с тобой, — единственный момент, который я вспоминаю, готовясь умереть. Эти короткие мгновения с тобой были самыми прекрасными в моей жизни, и я никогда больше не был так счастлив снова. Прощай, Ирука. Я желаю тебе встретить кого-то, кто подарит тебе всё то, что ты подарил бы мне.Какаши.
С восходом солнца я отправился в Башню Хокаге. Мне пришлось сообщить Наруто о смерти его сенсея и о том, что тело нужно будет вернуть, и несмотря ни на что провести похороны со всеми почестями, чтобы сохранить доброе имя Хатаке Какаши. После этого я вернулся к себе и не покидал стены дома несколько недель.***
Он ушёл десять лет назад. Два года назад умер. Я думал об этом одним вечером по пути из Академии. На следующей неделе часть студентов уже выпускалась, и это означало, что скоро мне не придётся задерживаться на работе допоздна. Но я не испытывал по поводу этого облегчения или радости. Наоборот — хотелось постоянно чем-то себя занимать, лишь бы не идти домой, прислушиваясь с закрытыми глазами к собственным шагам. Так я убеждал себя, что он рядом. Вдруг на смену привычной тишине раздался скрип, который показался мне знакомым, и я на автомате сощурился, смотря вдаль, в сторону своего дома. — Ирука-сенсей! — прокричали сзади, и тогда я понял, что скрипят колёса инвалидного кресла. Я обернулся. — Гай-сенсей? Он ахнул и бешено закрутил руками, катясь ко мне с самой быстрой из возможных скоростей, а я напрягся: неужели что-то стряслось с кем-то из моих учеников? — Что такое? — нетерпеливо спросил я. — Какаши! Моё тело застыло, как если бы больше не было мне подвластно, как если бы Шикадай захватил меня своей теневой техникой. — Гай?.. — Я не узнал свой голос, таким хриплым он был. — Пойдёмте! Скорее! Прямо сейчас, пойдёмте со мной! — Он помахал рукой в подгоняющем движении и уже через мгновение снова закрутил колёса, разворачиваясь. Глянул через плечо: — Ну, чего ждёте?! Сейчас же сам вас потащу… И я сорвался с места. Я побежал со всех ног, и Гай не отставал, но только потому что был Гаем. Только потому что внутри него буйствовала какая-то сила, которая нужна была ему сейчас, как никогда раньше. — О чём вы говорите? — спросил я, пока мы неслись к воротам на входе в деревню. — Кто-то нашёл тело? Наконец-то упокоится с миром, подумалось мне, но Гай быстро-быстро замотал головой. — Нет! Нет, чёрт возьми, он жив, Ирука! Его страшно потрепало, но он жив и просил меня как можно скорее найти тебя, и так я и сделал! — Он… Он..? — Меня как заклинило. Я не мог понять, что мне говорят. Слова были ясны, но словно не складывались в одну мысль, одну простую истину: он жив. Когда мы завернули за последнее здание, перекрывающее обзор на ворота, я сразу увидел пятна белого и оранжевого — Наруто уже был там. Гай протиснулся через толпу, тем самым расчистив и для меня дорогу. И он правда тоже был там. Стоял на ногах только потому, что держался за Котецу и Изумо. На нём не было увечий, даже одежда почти не повредилась, но по глазам было видно: он прошёл через самый настоящий ад. — Его держали в гендзюцу два года, — сказал мне Гай, и, казалось, он говорит где-то далеко-далеко от меня. — Почему? — глупо спросил я, имея в виду «Почему это произошло, почему опять с ним, почему это всегда должно происходить именно с ним?!» — Пытались вытащить из него секретную информацию о Листе и Альянсе, — ответил Гай. — Мы пока не знаем, как ему удалось сбежать. Он говорит-то с трудом. Но тебя звал. — Меня?.. И как раз тогда наши с Какаши взгляды встретились. О, как он постарел. Его волосы, всегда серебристые, потеряли блеск. Глаза остекленели, в уголках пролегли глубокие морщины. Брови истончились. Но хуже всего было то, что на нём не было маски. На её месте теперь была борода — такая густая и всклокоченная, что закрывала половину лица ровно так же, как раньше. — Ирука… — прохрипел он, прежде чем рухнуть на землю.***
Цунаде позволила мне оставаться рядом с ним, пока он был в коме. — Только потому что он, очевидно, хотел бы этого по какой-то причине, — объясняла она, смеряя меня критическим взором. — Надеюсь, это поможет ему поскорее вернуться в сознание… Очнулся Какаши лишь через месяц. Его кожа вернула к этому моменту немного цвета, он набрал вес. Цунаде побрила его и постригла, после чего надела ему маску, чтобы к моменту пробуждения он чувствовал себя комфортно. Когда его глаза открылись, то сразу сфокусировались на мне, будто инстинктивно, а потом он подарил мне улыбки-полумесяцы и потянулся рукой. Я схватил её и сжал. — Ты получил… получил мой… свиток? — прохрипел он. Я всхлипнул в его раскрытую ладонь.***
Он пробыл в больнице ещё пять месяцев. Проходил долгую восстановительную терапию: заново учился ходить, писать, читать. Набирался сил. Гендзюцу сильно исказило его восприятие времени. Могло пройти несколько часов, а ему казалось, что пару секунд пролетело, и он замечал проблему только когда видел, как сменяется время суток. Как перемещается свет по комнате, как пляшут по стенам тени. Как солнце поднимается и садится на горизонте. Всё измерялось для него мгновениями, поэтому и на долгую госпитализацию он особо не жаловался. Не то что раньше. Я приходил к нему каждый день, но наедине мы никогда не оставались. За Какаши присматривали АНБУ, даже если не показывались; рядом всегда была Цунаде или Шизуне, или какой-нибудь ниндзя-медик. Или Наруто. — Гендзюцу… — в одно из посещений начал рассказывать ему Какаши, но тут же прервался. Даже после лечения возвращаться к этому было тяжело. — Гендзюцу было почти таким, как у Итачи. Я не понимал в полной мере, о чем именно идёт речь, но одно имя уже говорило о многом. Как и мрачное выражение лица Наруто. — И вы всё равно ничего им не выдали, — восхищённо-неверяще выдохнул он. А я вот легко мог поверить. Попав в плен, Какаши обрёл причину жить — ему нужно было выбраться, защитить Лист любой ценой. Ну а пока у него была цель, он мог выдержать что угодно и справиться со всем. Так что уже вскоре он стал просить Цунаде отпустить его домой. — Что ж, — улыбнулась та, — я бы с радостью, но куда ты теперь пойдешь? Из деревни ни на шаг, пожалуйста. Какаши кивнул и, кажется, задумался. У него ведь не было дома. До своего ухода он жил в Резиденции Хокаге. — Он может побыть у меня, — предложил я, стараясь звучать так, будто предлагаю из вежливости, а не таю́ отчаянную надежду. Хотелось оттянуть момент, когда Наруто обо всём догадается. А он тем временем уже косился на меня неодобрительно: — Не очень идея, Ирука-сенсей. Ему сейчас лучше остаться где-нибудь, где я… — А я думаю, что идея хорошая, — перебила Цунаде и посмотрела на меня, без слов говоря, что всё понимает. Я был очень ей за это благодарен. — Если так подумать, в доме директора его точно искать не станут. Да и вообще, если в деревне шпион, то на твоём месте, Наруто, я бы сейчас больше думала о своей собственной безопасности. — Тоже верно, — почесал подбородок тот. — Ладно, Ирука-сенсей, договорились тогда. Ну, то есть, если Какаши-сенсей не против… — Да, я останусь у него, — кивнул Какаши. Облегчение осело гулкой болью в моей груди. Я насилу сглотнул вновь подступающие слёзы.***
На следующее утро он шёл домой вместе со мной. Снова бесшумно, совсем как раньше. Однако стоило нам переступить порог, как всё изменилось. Все те годы, что извилисто вели нас сюда, будто стёрлись. В памяти остался только тот прошлый раз, когда Какаши был здесь, и этот, настоящий момент. Он огляделся по сторонам — вокруг нас — как тогда, но совсем по-другому. Казался более спокойным, вдумчивым. Уверенным. Когда его взгляд встретился с моим, он не отвёл его. Подождал немного и подошёл ближе, опустил руки мне на талию и потянул к себе, тесно сталкивая наши тела. — Гендзюцу было кошмаром, — начал он. — Каждая секунда. Когда я выбрался, думал, что постарел лет на сорок, потому что столько всё и длилось по ощущениям… Будто ещё одна жизнь прошла мимо. Я прижался лбом к его плечу, мелко дрожа. Больно было даже слышать о том, как он мучился. — Но всё было не зря. — Что ты такое говоришь?.. — тихо удивился я. — Теперь я ценю каждую секунду жизни с того момента, как смог выбраться, так что тратить время попусту больше не буду. Я медленно поднял голову. Он взял моё лицо в свои ладони. — Я люблю тебя, Ирука. Мои глаза расширялись, пока он снимал маску с лица. Двадцать пять лет прошло с тех пор, как я в последний раз его видел, но это всё ещё был он — улыбался мне, щуря глаза так, что от трепета нутро ныло. Я дотронулся большим пальцем до родинки на его подбородке… И он поцеловал меня. Тем же самым поцелуем — он тоже ничуть не изменился за эти годы, и если бы даже оказался на моих губах посреди кромешной тьмы — я бы узнал его. Не сразу осознав реальность, я застыл и, наверное, уже заставил Какаши сомневаться в своих действиях, но потом всё же стал целовать в ответ, ещё и ещё, а он, до сих пор помня мой дом, повёл нас в спальню. Я слепо следовал за ним, точно под гипнозом, не чувствуя ничего, кроме губ — своих и его. Его руки подрагивали, когда он укладывал меня на кровать. Силы ещё не вернулись к нему полностью, но тело, похоже, точно знало, чего хочет, и упрямо боролось с ограничениями. Первым делом он снял резинку с моих волос — чтобы пропустить сквозь них пальцы и задержаться у самых кончиков, обернуть локоны вокруг костяшек и поднести к лицу. — Люблю твой запах, — тихо сказал он, на что я тяжело сглотнул и тоже потянулся к его волосам. Серебро вновь засияло на свету от прикосновения. Мои пальцы, словно действуя сами по себе, обводили острые черты лица — скулы, линию подбородка, наклон длинного носа, — и дыхание Какаши стало выравниваться. Он закрыл глаза, и я вместе с ним. На мгновение показалось, что дальше мы не зайдём, но я и этим был счастлив… А потом его губы, язык и зубы оказались на моей шее. Осы́пали каждый сантиметр открытой кожи мурашками, вынуждая меня цепляться за его спину. Где-то среди всего этого он жарко обронил моё имя и посмотрел — ещё жарче, — и вот мы уже раздеваем друг друга, двигаясь по пуговицам, замкам и застёжкам, как по разметкам на хорошо изученной карте. Наконец, я справился с обмотками на ногах Какаши — он вытянул стопы и пальцы, помогая мне снять последнее, что хоть как-то скрывало его от меня, — и время снова ненадолго замедлилось. Он улыбнулся мне. И дальше биение сердец уже не поспевало за нашими движениями. Пока он подготавливал меня, я не отрывал от него взгляд, словно пытаясь впитать его образ в сетчатку — рассматривал его тело, сравнивая с тем, что запомнил в юности, на пике его физической формы, и понимал, что тогда он был буквально мальчишкой. Мальчишкой, который рядом не стоял с мужчиной передо мной. Мои руки проложили вдумчивый путь вверх по сухой коже, усеянной мелкими веснушками и более заметными пигментными пятнами. Обвели шрамы на животе: тонкие — от сюрикенов, более заметные и глубокие — от кунаев; осторожно коснулись груди, перечеркнутой крестом — сувениром с войны, символом всего, что Какаши пережил. Его тело было закалённым, выдержанным. Оно стало сосудом для воистину непоколебимого духа и носило все его царапины и сколы с достоинством. Жажда слиться с ним воедино становилась для меня невыносимой. Я никогда не испытывал ничего подобного, даже в юности, когда впервые понял, почему краснею при виде старшего парня в расписанной собачьей маске и с татуировкой АНБУ на руке. Я так долго был уверен, что больше не смогу желать. Так давно даже мысли не допускал о том, чтобы снова брать или отдаваться, но сейчас… — Какаши… — еле-еле вымолвил я. Его глаза нашли мои, словно желая поскорее убедиться, что мы думаем об одном, и я ответил кивком. Он прекратил двигать пальцами, вынул их, подобрался ближе, лицом к лицу, и навис надо мной, снова дрожа. — Может, хочешь лечь? — осторожно предложил я. — Я в порядке, это не… — Он уткнулся в мою шею носом. — Я просто очень сильно хочу тебя… Притянув его за подбородок к себе, я поцеловал его и сказал: — Так давай же. Он вздрогнул ещё раз и, помогая себе рукой, вошел. Его губы не отрывались от моих, даже когда он рвано выдохнул, погрузившись полностью, даже когда простонал от того, насколько приятно это было. — Прости, если не смогу… долго. Я больше ни с кем не был с тех пор, как мы… Так что… Я округлил глаза: — Правда?.. — Не хотел никого другого, — с улыбками-полумесяцами объяснил он. У меня перехватило дыхание, ведь и для меня он всегда был единственным, кого я по-настоящему хотел. — Пожалуйста, Какаши, — сказал я, — не заставляй меня больше ждать… Новый поцелуй — и он на пробу двинул бёдрами. Мы оба застонали от удовольствия. С каждым новым толчком его ногти впивались в мою кожу глубже. С губ то и дело срывались несвязные ругательства вперемешку с моим именем. Он придерживал меня за бок и несильно тянул за волосы, а я крепко прижимал его к себе, словно убаюкивая — он казался мне невероятно хрупким в этот момент, уязвимым, намного более открытым, чем тогда, давно. Его бёдра то и дело сбивались с ритма, руки цеплялись за меня так отчаянно… Чувствовалось, что он уже едва держится. Я и сам едва держался. Весь как напряженная струна, поднял ноги, обнимающие его талию, и он опустил их себе на плечи. Моя спина под таким углом изогнулась, дыхание спёрло, я пытался снова дотянуться и поцеловать его, коснуться каждого доступного участка его тела, пока он продолжал пытаться что-то сказать — что-то важное, что-то, что явно не могло ждать. — И-Ирука… — наконец, смог произнести он. — Ирука, ты… Ты такой… Никогда, никогда не думал, что снова это почувствую… Я судорожно закивал, побуждая его продолжать говорить. Мне просто жизненно необходимо было знать, что ему хорошо со мной, что всё это — именно то, чего он хочет, и что только я могу ему это дать. Что из-за меня у него будет причина проснуться следующим утром. — Какаши, — умоляюще позвал его я. — Пожалуйста… Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста — скажи всё, что думаешь. Пожалуйста — нуждайся во мне, пожалуйста, люби меня, пожалуйста… Пожалуйста, не оставляй меня больше. — Больше… Больше не могу… — выдохнул он. — Чёрт, не могу, видел бы ты себя сейчас, ты просто… Я не дал ему договорить, поцеловав страстно и отчаянно. Он зарылся пальцами в моих волосах, погладил по пылающей щеке и, как мог, замедлился. — Пообещай, что это не последний раз, — горячо прошептал он мне на ухо, — я так хочу ещё. Ты так нужен мне. Снова кивая, я простонал ему в шею, в подбородок, в губы. Мне тоже не хотелось, чтобы всё закончилось, но удовольствие, свернувшееся в большой тугой комок внутри, мучительно распирало — пришлось ему поддаться… Какаши поймал мою ладонь на полпути, переплетая наши пальцы и останавливая меня, а его свободная рука легла туда, куда я хотел опустить свою. До меня так долго никто не дотрагивался, даже я сам, так что от прикосновения мозолистой кожи стало почти больно, но всхлипнул я всё равно от удовольствия, ведь это был Какаши, и я так долго хотел этого, думая, что никогда больше не получу… — Какаши… Я уже почти, уже… — неистово метаясь по простыни, шептал я, — уже почти… — Ирука, — неожиданно серьёзно позвал он, — ты меня любишь? Резко распахнув глаза, я вдруг осознал, что не сказал ему. Думал, что для него это ясно как день — так же, как и для меня, — но нет. Знай он, стал бы просить напомнить? Даже если да, я готов был напоминать, сколько потребуется. Я дотронулся до его щеки, чтобы он посмотрел мне в глаза, и тогда он перестал двигаться внутри меня. Замер. — Какаши Хатаке, я люблю тебя. Его взгляд рассыпался на миллионы искр, и он сжал меня в тиски. Вошёл до предела глубоко и сильно — намного сильнее, чем прежде, — обхватил мою возбуждённую плоть крепче и тщательно провёл по всей длине, несколько раз, до первых прозрачных капель. Стоны смешались со слезами. На самой вершине блаженства я невольно выкрикнул, что люблю его, снова. Глаза Какаши закатились, потом закрылись, сильно жмурясь, тело пошло крупной дрожью. С губ сорвалось моё имя — последний раз перед тем, как он обмяк. Мы несколько минут не отстранялись друг от друга, просто наслаждаясь тишиной и единением, а потом он оставил мягкий поцелуй у меня на груди… на шее, подбородке, на лбу, веках, на кончике носа и, наконец, на губах. Я прижал его ещё ненадолго к себе, после чего с упоённым вздохом отпустил, позволяя перевернуться на бок. Он всё никак не мог оторваться от моих волос. Трогал их, бездумно играясь с прядями, как если бы ему важно было не столько само действие, сколько просто контакт — подтверждение, что я на самом деле здесь, с ним. Что всё по-настоящему. А за окном занимался рассвет. — Как быстро время пролетело, — повернувшись к Какаши, удивился я. Домой мы шли ещё на закате. — Для меня — как пара минут, — кивнул он. Последствия гендзюцу отступали медленно, и, возможно, только из-за них он продержался так долго, хоть и переживал, что оплошает. Придвинувшись ближе, он обхватил моё лицо ладонью и уткнулся носом в макушку, жадно вдыхая. — Может, попробуем ещё раз?.. Мои брови подскочили вверх: — Сейчас?! — Да. — Тебе не хватило?.. — Даже близко нет. — А ты… Сможешь? — Уверен, что да… — Он глянул вниз, и я вместе с ним, сразу чувствуя, как вспыхивают огнём щеки: его возбуждение вернулось. Ох как вернулось. И моё теперь тоже возвращалось, но это не удивляло — казалось, мне никогда не насытиться новообретённой близостью. — Ну, в таком случае… Я взволнованно улыбнулся, он сверкнул улыбками-полумесяцами в ответ, и всё началось по новой. Так прошли сутки. Солнце поднялось из-за горизонта и село снова, тело стало затекать без ходьбы, от голода кружилась голова и пересохло во рту, простыни свалялись и промокли. Скопились дела. Стоило давно принять душ и собираться на завтра, но мне было плевать. Всё, о чем я мог думать, — это он. Его тело, подобно течению океана, окатывало желанием и уносило с собой моё, не оставляя выбора, кроме как отдаться пучине. Мы, двое мужчин того возраста, в котором, бывает, уже внуков нянчат, вновь были увлечёнными друг другом мальчишками. В ночи всё же пришлось угомониться. Я был выжат до последней капли, у Какаши мышцы не слушались с непривычки. Решено было лечь спать, но прежде он спросил: — Ты будешь в Академии завтра? — Да, к сожалению, — вздохнул я. — Могу я прийти? Мешать не буду. — Тебе правда хочется?.. — Не хочу быть один. Что-то внутри меня неприятно укололось от этих слов. Что-то на грани обиды и ревности. — Так зачем тебе я? Можешь провести время с Наруто или… — Мне только с тобой не одиноко. Мои глаза вмиг наполнились слезами: он просился со мной не потому, что ему было некуда себя деть. И от этого мне стало ещё больнее, ведь никто, а в особенности тот, кто столько всего пережил, не заслуживал чувствовать себя одиноким в окружении других людей. — Конечно. Конечно, приходи, — торопливо сказал я. Он кивнул — я понял это по движению его носа между моих лопаток. В наш первый раз он надел маску сразу, как мы закончили, и осознание того, что он не сделал этого сейчас, что ему спокойно со мной, что он доверяет, — наполнило мою грудь счастливой гордостью. Я хотел быть для него источником комфорта и покоя. Перевернувшись на другой бок, я всмотрелся в его лицо. Уже впадающий в дрёму, он был так красив. Черты стали мягче, веки медленно смыкались, пока не превратились в улыбки-полумесяцы. Он выглядел так расслабленно, наконец-то. Словно ничто не омрачало его мысли. — Не оставляй меня больше, — прошептал я. Он резко открыл глаза и поцеловал меня, прежде чем пообещать: — Больше никогда.
