Побережье Невады и кофе глясе

Мороженое растаяло так быстро, будто шарик пролежал в бокале уже с полчаса, а не был брошен туда всего-то несколько минут назад. Дима отпил, и во рту образовался целый градиент вкусов: горечь кофе, постепенно замещающаяся приторностью пломбира, и наконец соленая нотка капельки пота, когда он провел языком по верхней губе, слизывая сливочную пенку. Глясе был хорош, особенно в почти сорокаградусный зной, игравший на улице все те три дня, что они были здесь, и несмотря на приближающиеся к девяти вечера стрелки часов. Холодный кофе и горячие воды Адриатического моря, расстилающегося перед пустынным в это время пляжем… ну, почти пустынным: вон там в отдалении несколько туристов (судя по доносящимся до ушей обрывкам фраз, немцы) фотографировали отражающийся в волнах закат. Помимо них, у воды никого не было, зато в каких-то метрах пятидесяти от берега растянулась череда баров и кафешек-полуночников. Из них уже громыхала музыка, перекрикивали ее голоса начинающих пьянеть гостей, слышался топот носящихся по помостам открытых веранд детей. Скоро и эти туристы-предположительно-немцы наделают фоток для инстика и удовлетворенно уйдут туда, попивать себе вино да апероль шприц, и останется Дима один, лежать на шезлонге, смотреть на взмывающих в оранжевое небо чаек и с наслаждением потягивать самодельный кофе с растаявшим мороженым. Хотя нет, не один. Очень даже не один. Чужие руки тихо выползли из-за спины, большие ладони сжали его обгоревшие плечи, массируя; разбавили терпкость мимолетного одиночества сладостью тесного физического контакта. С легкой примесью остроты. Дима подобрался, улыбнулся и перевел взгляд наверх, запрокидывая голову. Валя склонился над ним и смотрел с точно такой же улыбкой. — Где уже успел кофе взять? — спросил вроде бы просто для галочки, но, вообще-то, все-таки с легким удивлением в голосе. И правда, глясе тут не продавали, даже несмотря на супер-туристический колорит — в отношении кофе итальянцы были поразительно принципиальны, даже капучино после обеда не подавали. Дима обнажил зубы в хитрой усмешке. — Уже и на десять минут тебя одного оставить нельзя. — Купил отдельно эспрессо и рожок. А стакан из отеля взял, — Дима чуть приподнял его к лицу Вали. — Хочешь? — Нет, спасибо. И тебе его пить никто не разрешал. У нас, сдается мне, уже был разговор на тему кофеина после шести вечера? Дима хмыкнул и прикрыл ухмылку на губах бокалом. Отпил медленно, смакуя, глядя на него с провокационными искорками в глазах. Валя невозмутимо вздернул бровями и наклонился ниже, обжигая кожу уха горячим вырывающимся вместе с шепотом дыханием: — Мы, тем временем, подходим к двадцати. — О, а каким девайсом? — заинтересованно спросил Дима. Валя хохотнул, снова намекающе сдавил пальцами ключицы. — Узнаешь, не сомневайся. А продолжишь пить, и количество вырастет вдвое. Дима плавно опустил бокал на песок возле ножки шезлонга; несмотря на вечернее время, он до сих пор был горячим, и оставшееся мороженое (хотя уже, скорее, просто сливки) наверняка вскоре свернется. Нестрашно: не так уж и много там осталось, да и не хотелось особо ему допивать. Отложил кофе Дима отчасти поэтому, а вовсе не потому, что боялся получить — да чего там бояться, он же именно этого и добивался; а отчасти потому, что продолжать дразнить его таким образом было бы слишком скучно. — Зану-уда, — лениво протянул, потягиваясь и закладывая руки за голову. Валя убрал ладони с его плечей. — Не думаешь, что сорок ударов за один только кофе — как-то многовато? — Ну, во-первых, смотря чем, — Валя поставил локти на спинку шезлонга и подпер щеку кулаком. — Во-вторых, ты перестал пить. Это не призыв к действию, если что. — Больно надо. — А в-третьих, как будто ты против. — М-м-м… я-то, конечно, не против, — Дима прикрыл глаза и задумчиво поджал губы. Нависший над ним силуэт Вали расплывчато пробивался сквозь полуопущенные ресницы. Дима вытащил руку из-за головы, потянулся, почти невесомо провел по его щеке кончиками пальцев. — Но лучше уж их и правда заслужить, а? На этих словах он так резко вскочил на ноги, что в голове на мгновение потемнело — но тут же, в принципе, пришло в норму, и он увидел перед собой растерянно моргающего, еще не догнавшего такую внезапную перемену положения Валю. Дима игриво показал ему язык, развернулся и, пользуясь своей маленькой форой, помчался прямо к морю. Прибой шумел, пятки обжигал раскаленный песок, и Дима знал, что через полчаса кроме ступней у него будет гореть кое-что еще. Но сейчас, сейчас все было по-другому: соленый воздух, с разбега рассекающие волны ноги — как же приятно ощутить ласкающую прохладу воды на опламененных пятках — и потрясающий терракотово-желтый закат, слепящий глаза. Шутливые окрики бежавшего за ним Вали. Собственный рвущийся из груди смех. И охвативший обоих пьянящий, почти детский восторг. Валя догнал уже у воды. Практически влетел со спины, обвил руками торс, прижал к себе и прижался сам разгоряченным телом. Дима, все еще смеясь, стал шутливо бороться и вырываться, Валя же отпускать его не собирался; переплетенные вместе ноги подогнулись, потеряли равновесие, и оба плюхнулись в мелководье, подняв вокруг себя стену из брызг. Отходившие уже от воды немцы в нескольких метрах от них окинули их недоуменными взглядами и поспешили ретироваться. Валя с Димой и вовсе их не заметили. — Ну вот, — отсмеявшись, Валя сел прямо в воде. Провел пятерней по промокшим волосам, привычным движением зачесывая челку назад. — Заработал свои удары? — Хм… не знаю, есть сомнения, — Дима задумчиво почесал подбородок, потом вдруг схватил его за плечи и резко уложил рядом с собой. Раздался громкий бултых воды и краткий вскрик Вали. — А вот теперь — заработал. — Ага. Переработал даже, — проворчал Валя, убирая с глаз вновь растрепавшиеся волосы. Дима хихикнул, лег поближе, соприкоснувшись с ним плечами, и, пользуясь тем, что никого поблизости не было (а даже если бы и были — какая разница, все равно ведь не в России), на ощупь нашел его руку, сплел вместе пальцы. Валя крепко сжал его ладонь. Какое-то время они молча лежали, смотрели, как закат плавно переходит в мягкие сумерки, как на начавшем отливать сизым небе — цветом ну прямо как наливающийся краской свежий синяк — загораются первые звезды. Или это планеты? Или вообще спутники? А впрочем, кому какое дело, когда прямо здесь, на Земле, у туристических берегов Римини к нему вплотную лежало нечто гораздо более ценное? — Вот бы тут навечно остаться. Не многого, все же, для счастья надо, — разорвал тишину спокойный, размышляющий голос Вали. Дима зажмурился, не разрывая замок из пальцев сместил их руки чуть подальше, аккуратно перевернулся на бок лицом к Вале, уложив голову на его плечо; мимолетно насладился всполыхнувшими от его движения маленькими волнами, мягко омывающими тело. Тихо пробормотал: — Побережье Невады и кофе глясе… — Чего? — фыркнул Валя. — Какая еще Невада? — Да так, песня одна вспомнилась, — он открыл глаза. Валя теперь тоже смотрел на него. Влажные передние пряди слиплись и небрежно облепили лоб, остальные волосы расплылись по воде в полукруге, словно нимб у его головы. Полы свободной летней рубашки и шорт последовали тому же примеру и мирно покачивались в такт волн. В этот момент Валя казался таким неидеальным, таким непохожим на самого себя, выглядящим всегда с иголочки в офисе, и в то же время был таким красивым и настоящим: скорее, как его заспанная и уютная версия, которую Дима видел по утрам выходных, когда оставался с ночевой у него дома. Дима улыбнулся, придвинулся ближе, утыкаясь носом в его шею. — И вообще, не могу я тут навсегда остаться, — то ли зашептал, то ли засмеялся, практически касаясь губами его соленой кожи. — Меня нача-а-альник на работе заругает. Он у меня знаешь, какой строгий? — Знаю, знаю, — в тон ему ответил Валя, выпутал свою руку из его, провернулся и со звонким всплеском опустил ладонь на Димину задницу. Не больно совсем — забавно, скорее, и Диму только сильнее пробрало на смех. — Даже в отпуске покоя не дает! — Не дает, — согласился Дима, выбрался из его хватки и игриво откатился подальше, сбегая от карающей руки. Посмотрел на него, хитро сщурив глаза: — Ну и замечательно, а то ты представляешь, что было бы, если б дал? Валя хмыкнул: — Даже представлять не хочу. — Кстати, что с оставшимся кофе делать будем? — Я допью. — Тебе тоже нельзя. Да и не холодный он уже. — Да выльем мы его, выльем, — рассмеялся Валя, все-таки поднимаясь на ноги и подавая Диме руку. Вставать не хотелось: вот бы досмотреть этот закат, лежа вместе в теплой воде, умиротворенно наслаждаться постепенно зарождающимися и утихающими переливами красок. Но да ладно, момент упущен; зато ожидалось кое-что подинамичнее. Дима взял его за руку, подтянулся, встал рядом. Отряхнул плавки от налипшего на них песка. И вдоль полосы зажигающихся у дорожки фонарей, они направились обратно к шезлонгам. Опустевший пляж в сумерках выглядел совсем по-другому: от одолевающей его всего пару часов назад живости не осталось ни следа. Ни тебе играющих детей, ни выгульщиков собак (хотя что там, местные в этот район, должно быть, вообще старались не соваться), не было даже вездесущих чаек, которые явно улетели куда-нибудь поближе к переполненным в это время ресторанам в поисках чего-то съестного и вернутся к морю только к утру, когда начнет потихоньку собираться народ. О присутствии неподалеку людей напоминала только долетающая до ушей музыка из баров, но возвращаться к воде явно никто не собирался: судя по переместившийся туда оживленности, организовывалась какая-то дискотека. Они подошли к единственному шезлонгу, у которого лежали вещи. Неустойчиво зарытый в песок бокал все-таки упал, разлил оставшийся кофе вокруг себя — по крайней мере, не нужно было больше думать, что с ним делать. Валя сел на шезлонг, расслабленно откинулся на поднятую спинку, вытянул ноги; завел Диму по правую руку и потянул на себя. — А если кто-нибудь мимо пройдет? — полушутливо спросил Дима, укладываясь на его коленях. — Мало ли, какие-нибудь любители ночного купания… — Скажем, что я тебя лосьоном после загара мажу, — усмехнулся Валя и аккуратно стянул прилипающие к коже мокрые плавки с ягодиц. Мягко похлопал по ним рукой. — Напомни-ка, сколько там было? — М-м-м… тридцать же? — лукаво улыбнулся Дима. Пальцы ног зарылись в остывающий уже песок, ладони уперлись в землю рядом с образовавшейся от кофе лужицей. Валя без предупреждения шлепнул, и от неожиданности Дима вздрогнул, всполыхнув песок ногами. — Ну, теперь пятьдесят, — невозмутимо подытожил Валя, нанося ему новый, отзеркаленный предыдущему и такой же горячий, шлепок. — Сорок восемь уже, вернее. — Что, все-таки рукой? — он хотел вложить в голос наигранное разочарование, но сделать это под градом ударов, опускающихся теперь на его задницу с завидной регулярностью, оказалось не так-то просто. — А что, что-то имеешь против? Дима закрыл глаза, и остальные ощущения обрушились удивительно четко. Шум моря с одной стороны, гремящих басов музыки — с другой; запах соленой воды, пропитавший все вокруг, и едва уловимый кофейный аромат от повалившегося бокала у его левой руки. Пробивающийся сквозь опущенные веки все более отчетливый свет фонарей. Налипший на кожу, кажется, уже на всех частях тела, песок. И размеренные, но быстрые и крепкие, удары руки на ягодицах, поразительным образом сочетающиеся со всем остальным. — Нет, продолжай. Валя продолжил. Шлепки ошпаривали то справа, то слева, выше, ниже, почти у самых бедер — там, правда, как будто бы осторожнее, словно опасаясь оставить синяки, которые бы выглядывали из-под плавок, хотя Дима крайне сомневался, что такое случится от порки ладонью — с его-то опытом и регулярными «тренировками», кожа там уже давно перестала быть такой чувствительной. По сравнению с тростью или паддлом, так это вообще детские игры. Хотя и припекало, как солнечный ожог на плечах. Удары крепчали, играли с ритмом и направлением; периодически приостанавливались, рука нежно оглаживала саднящую кожу, заставляя Диму приподняться на бедрах и податься навстречу, и била с новой силой. Вызывала болезненное шипение и тихие стоны. Заставляла дыхание утяжелеть, ноги — приподняться на цыпочках, а мышцы от этого — напрячься, хоть и не стоило, хоть от этого боль лишь острее. А Дима, может, того и хотел: больше остроты, больше пряности, больше жгучего тепла от резких прикосновений кожи к коже. Погрузиться в это так глубоко, насколько только возможно, раствориться в боли и ритмичности. Он и сам не знал, чего хотел — наверное, все же, как и Валя: остаться тут навсегда. Ладонь в последний раз впилась в низ ягодиц, задорно отскочила, а после опустилась легко и ласково, но именно это бережное действо и вывело Диму на поверхность сознания. Он мелко дернулся, вздрагивая от прикосновения, и тут же вытянулся, податливо расплылся на чужих бедрах. Валя тихо, едва слышно хихикнул, и погладил уже смелее. Задницу приятно засаднило. Стемнело. Море шумело, лаская уши, и звук этот переплетался с приглушенной клубной музыкой и чужим смехом. Остывший песок щекотал пальцы ног и царапал ладони, в живот приятно упиралось твердое бедро Вали, а его пальцы ласкали потревоженные ягодицы. Несмотря на недавно выпитый кофеин, Диму заклонило в сон, и он бы позволил себе задремать, но хотел насладиться всем этим подольше. Застыть в моменте и сохранить его в памяти, как фотографию. И подписать строчкой из песни Мураками.