плакса

Мы не похожи, но дружим с монстром Разный взгляд на всё, и страшно возле Каждый раз, когда он плачет громко Я бегу обнять за лапу монстра

(с)2101 - "плакса"

      Кейго закрыл лицо ладонями, запрокидывая голову и глядя сквозь пальцы на идеально белый потолок, залитый ярким солнечным светом. Такой прекрасный день и проведен в офисе... Ох уж эта взрослая жизнь.       Голова гудела и норовила взорваться от количества мыслей. Пустой конференц-зал давил своими светло-серыми стенами. Ему казалось, что в панорамное окно за спиной на него смотрит все геройское общество Японии и осуждает его за то, что он едва справляется со своими новыми обязанностями. - Иди домой, - сказал Мера, единственный, кто остался за столом после окончания совещания, лениво поддев папку с документами, закрывая ее и беря под руку. - Выспись и на трезвую голову еще раз все обдумай в выходные. Какое бы решение ты сейчас не принял, будут последствия, Кейго. - Ты не помогаешь, - Ястреб тяжело посмотрел на человека, что заменил ему наставника, обоих родителей и лучшего друга в подростковые годы, а теперь был его правой рукой, которая толкала его в пропасть.       Падая в нее он будет кричать о выбранном решении, но в любом случае разобьется. - А что? Ты хочешь, чтобы я тебе соврал? Ну скажу я, что все будет хорошо, и что? Будет? - он слабо улыбнулся. - Здесь вопрос не в том, выберешь ты из двух зол меньшее или нет. Принимать последствия придется в любом случае. И хочешь сказать, что после всего пережитого ты не научился их принимать? - Мера поднялся на ноги. Он потрепал его по светлым волосам пятерней. - Поувереннее, Ястреб. - Ага. От меня всего лишь зависит благополучие всего общества, - Таками ссутулился, будто вся эта ответственность продавила под конец дня его плечи. - А раньше не зависела? Крепись. Просто надо поспать, - мужчина похлопал его по затылку и покинул конференц-зал.       Кейго встал из-за стола, взял свою папку с документами и покинул душное несмотря на кондиционеры помещение. В кабинете задерживаться на долго не стал: бросил документы на стол, поправил пиджак, причесал небрежно волосы и решил, что на утро, на трезвую голову, действительно должно быть легче.       Он прошел до лифта, игнорируя взгляды коллег. Ему отдали эту должность, как молодому воспитаннику Правления, в надежде, что он восстановит прежний курс, хотя всем было очевидно: старая система просто не работает. Взваливать вновь все на одного человека - глупо, да и нет больше такого человека, чьи плечи выдержали бы ответственность за целое общество. Его плечи вот не выдерживали вообще. Спина болела... Между лопаток, там, где раньше были крылья, теперь были боли от обострившегося остеохондроза. По-хорошему, надо возвращаться к тренировкам, но ни времени, ни сил на это у него не было.       Парадоксально, как они хотели усидеть на двух стульях, сохранив прежние уклады и при этом угодив народу. Он был молод, а его коллеги на десять, на двадцать, а то и на все тридцать лет старше, и они не только не воспринимали его идеи, но и его самого. Что он может знать в свои двадцать два? Действительно. Что он знал? Ястреб посмотрел на свое искаженное, расплывчатое отражение в матовой серебряной стене лифта.       Он знал, что ни для кого и никогда уже не будет как раньше. Кейго закинул руку за спину и машинально пощупал сквозь рубашку между лопаток, будто мог внезапно нащупать там крылья, а все эти два года могут оказаться просто страшным сном при температуре тридцать девять. Может это не хондроз? Может это фантомные боли? Таками вышел из лифта и покинул здание Правления, остановившись на большом крыльце, вымощенном плиткой. Ветер растрепал волосы, донося запах чего-то съестного, теплого и цветочного.       Как раньше не будет. Особенно для него.       Особенно для нее. - Старатель! Подождите, ну пожалуйста! Всего пара вопросов, пожалуйста!       Репортер и фотограф шли к ней, пока Тодороки, со всем своим привычным упорством, рассчитывала убежать от них при условии того, что передвигалась с тростью и до сих пор носила после последней операции поддерживающий наколенник.       Ястреб поторопился к ним, сбегая по ступенькам.       Ветер подхватил красные волосы, разбавленные пепельно-серыми прядями седины, полы ее бежевого длинного плаща. Энджи закрыла лицо ладонью, пряча машинально трость. Прооперированная нога дрогнула, но она поймала равновесие и устояла. - Вас три месяца назад прооперировали в шестой раз! - выпалил нагнавший ее репортер. - Успешно ли прошла операция? Вы теперь всегда будете ходить с тростью? Что говорят врачи? Старатель, пожалуйста, расскажите! У вас все еще есть поклонники и они хотят знать, как вы живете после войны! Они скучают по вам! - Я больше не герой! - выпалила женщина, отмахнувшись металлической рукой от протянутого диктофона, грозно глянув голубыми глазами на мужчину так, что тот невольно отшатнулся, когда с уголков ее глаз слетели искры. - Все, что вам нужно, это очередное скандальное интервью, гребаные стервятники!       Энджи Тодороки даже так могла внушить ужас. Ее лицо, покрытое шрамами от ожогов, для кого-то может и стало некрасивым, но вот то, что оно обрело еще более грозный вид было безоговорочно. Все еще высокая, все еще с мощной и крепкой фигурой, поддерживаемой тяжелыми тренировками, Энджи возвышалась над стушевавшимся репортером на добрых полторы головы.       Она снова направилась в сторону парковки, пока растерянные журналисты судорожно о чем-то переговаривались. - Старатель! - крикнул вслед репортер. - Слухи о ваших отношениях с Ястребом - правда?       Кейго четко видел, как трость скользнула по какому-то камню на асфальте, как подкосились ее колени. Он подхватил ее прежде, чем она упала бы. - Послушайте, молодые люди, - Ястреб отпустил женщину, убедившись, что она спокойно стоит на своих двоих, хоть и шипит, ругаясь и поправляя что-то под широким рукавом пальто, там, где протез соединялся с культей правой руки. - Ваше поведение отвратительно с любой точки зрения. Вам было отказано в интервью, значит вопросы отменяются, что вам неясно? - Ястреб, а вы что скажете о слухах по поводу вашего романа со Старателем? Это правда? Вы вместе? - Мы вместе работаем. Не больше, не меньше, - он небрежно отмахнулся от диктофона. - Имейте совесть, осаждать героев, которые уже не могут от вас убежать - это свинство. Как вас вообще сюда пропустила охрана?! - Кейго посмотрел на охранников, что бежали к ним. - Вы чем занимаетесь? - Просим прощения, господин Председатель, эти двое предоставили пропуск! - попытался оправдаться один из мужчин, пока второй просил репортера и фотографа удалиться с территории Правления в добровольно-принудительном порядке, предварительно очистив диктофон и фотоаппарат от полученного материала. - Уволить бы того, кто им его выдал, - пробурчал Кейго недовольно. - Просто сделайте так, чтобы в прессу ничего не просочилось.       Энджи уже ушла, но прошла она не так уж много, чтобы Ястреб не нагнал ее легким бегом. Она молча посмотрела на него тем же гневным взглядом, но Кейго только улыбнулся, предлагая ей поддержку в виде своего плеча. Тодороки вздернула свой красивый ровный нос и направилась с пущим упорством к машине. Таками поджал губы, судорожно вздохнул и пошел следом за ней.       Ехали они молча. Кейго чувствовал себя так, словно тяжесть в плечах стала еще больше, а между лопаток еще сильнее заломило, какую позу бы он не принимал. Она смотрела в окно, держа плечи прямо, нервно поглаживая металлические серебристые пальцы протеза. Он знал, что она стискивает зубы, что пытается изо всех сил сдержать тик в плечах и ногах. Это был не просто гнев на журналистов. Это был гнев на все человечество за то, что она попала в эту ситуацию.       На беспардонных репортёра и фотографа, которые, вероятно, нарушили парочку-другую законов, чтобы попасть на территорию Правления ради потенциальной сенсации. Вероятно, их целью не была именно Энджи, им подошел бы кто угодно. Мируко, Бест Джинс, Всемогущий, Деку: любой, кто мог оказаться в этот вечер там по делам геройского общества, потому что любого после войны было, за что укусить. Но Энджи слишком неустойчива, слишком вспыльчива, чтобы рационализировать. Попытаться сдержаться - возможно, но не осмыслить ситуацию как лишь неприятный инцидент, каких случались десятки с ней за всю карьеру, потому что теперь защититься было сложнее.       На охранников, которые недобросовестно выполнили свою работу, потому что они должны проверять каждого гребаного желающего попасть в Правление. Герои должны стать ближе к народу, но это не значит, что на территории административных объектов должны расхаживать посторонние, особенно представители СМИ, среди которых всегда найдутся нежелающие сотрудничать с политрежимом и желающие наводить суету, ведь это буквально их хлеб. Больше проданных тиражей, больше просмотров по телику и в интернете, больше внимания и больше денег.       На него. И так как он единственный, кто находится поблизости... - Не надо меня защищать. Ты меня позоришь, - Энджи чеканила это сухим, холодным тоном, как будто ничего не произошло. - Я просто помог тебе не шлепнуться. У тебя на бедре синяк с прошлого раза еще цветет, - Кейго улыбнулся, игнорируя этот колючий гневный холод. - Надо себя беречь, Тодороки. - И как мои врачи прекрати разговаривать. Мне хватает разговоров про восстановление в больнице. Не надо кидаться ко мне при посторонних так, будто я беспомощная. Особенно при журналистах. Ты знаешь, чем все заканчивается. Даже если заставить их оставить всю технику перед тем, как отпустить, в интернете окажутся фото, видео, статьи о том, что Старатель ходит с тростью и едва шевелится, а Ястреб бегает за ней, как верная сиделка! - Прекрати. Охрана с ними поговорит и объяснит, что их ждет, если они хоть слова где-то вякнут, - Кейго сохранял свой беспечный тон, натянул привычную юродивую улыбку. - И вообще... тебе стоит меньше переживать о том, что про тебя напишут в интернете. Старатель, ты ведь всю жизнь в индустрии. Ты знаешь, как это все работает. - Вот именно! Я знаю! И знаю, как люди на все это реагируют и что думают! Но теперь все по-другому, Кейго, почему ты этого не понимаешь? Не для мира. Для нас с тобой.       Ястреб тяжело вздохнул. Все он прекрасно понимал, но ей не докажешь. Для нее он такой же, как и для всех вокруг - неопытный юнец, вырвавшийся неведомо как на большую должность и теперь играющий в начальника. Это раздражало. От этого было больно, но он привык. Энджи хотя бы не была равнодушной. Она хотя бы злилась на него. Она хотя бы не сбежала с его состоянием в чемодане неизвестно куда после визита Лиги.       Пальцы невольно сжались на руле чуть крепче. Она просто женщина. Просто испугалась. Просто родила его непонятно зачем от преступника и конченого мудака, потом жила за его счет всю жизнь и просто бросила его, когда ситуация стала критической. И плевать. - Отвези меня домой, - бросила уже чуть тише Энджи, качая головой, прижимая кулак к губам, будто сама себя надеясь заткнуть. - Нет, - спокойно с улыбкой ответил Кейго.       Он позволил сбежать матери. Отпустил, даже не задумываясь. Он никогда не был уверен, что любит ее. Насчет Энджи тоже не был уверен. Может он просто благодарен, что она была его личным символом, его примером для подражания, в войну - его опорой и напарником. Может это геройский инстинкт защищать того, кто нуждается в этом. А может он просто эгоист и не готов отпустить ее, потому что еще раз не переживет этого.       Мать где-то там, наслаждается жизнью на теплых островах, и это в каком-то смысле положительный исход, поэтому отпустить и не искать было терпимо. Больно, обидно до позорных слез, но терпимо. Энджи не хотела на теплые острова. На острова он бы ее тоже с радостью отпустил: пить коктейли с маленькими зонтиками, греть под теплым солнышком покалеченные суставы и флиртовать с загорелыми мачо.       Энджи хотела запить рецептурный обезбол бутылкой водки и сбежать от всех и на совсем. Правда в этот раз она, наверное, для надежности попробует спрыгнуть с небоскреба или вскрыться.       В СМИ это назвали попыткой привлечения внимания. Психиатр назвал это психозом на фоне депрессии тяжелой степени тяжести.       Кейго не был единственным, кому было не все равно. Дочь и бывший муж предлагали вернуться, но Энджи надоело быть обузой, надоело сжирающее изнутри чувство вины, которое, впрочем, не пропадало и без них, судя по всему. Она редко отвечала им, поэтому роль связного на себя взял Ястреб. Он стабильно отписывался семейству Тодороки, когда те интересовались, как она, и надеялся, что психотерапия и таблетки рано или поздно сделают свое дело и она вернется к ним.       Само собой, от его желания ничего не зависит, и это бесит до скрежета зубов.       В последнее время все чаще кажется, что от него ничего не зависит.       Он припарковался на своем месте у дома. Хотел помочь Энджи выйти из машины. Услышал только холодное "Я сама.", потупил в лобовое стекло, за которым простирался удивительно жизнеутверждающий солнечный пейзаж, и все же поспешил выбраться из машины. Надо поспать. Утром будет легче.       Энджи упала. В этот раз быстрее, чем он успел подойти, чтобы поймать ее. Кейго хотел помочь подняться. - Отстань! - выпалила Тодороки, отталкивая его запястье вспыхнувшей в секунду ладонью и обжигая кожу пламенем, тут же разжимая пальцы, с широко раскрытыми глазами.       Они замерли, оба глядя на обожжённое запястье Кейго. Он с мыслью, что это больно, но не больнее, чем позволить ей остаться одной бороться с кошмаром: Энджи пила обезболивающие и антидепрессанты как положено гораздо охотнее под чужим присмотром. Она - неизвестно с вереницей какого ужаса в голове. Ее голубые глаза наполнились слезами. - Уйди, - прошептала Энджи все тем же холодным голосом. Будто внутри ледяная пустыня, а не полыхающий пламенем в две тысячи градусов ад. - Уйди, пожалуйста, Кейго. Я тебе не нужна, слышишь меня? Ищи себе молодую, здоровую, строй семью и живи счастливо. Хоть раз задайся вопросом, для чего тебе гробить себя рядом с чудовищем, пожалуйста.       Кейго тяжело вздохнул. Запястье начало неприятно ныть, появилась привычная жгучая боль от ожога. Он сел на асфальт рядом с ней, согнув ноги в коленях и притянул к себе, обнимая, укладывая головой к себе на плечо. Слезы потекли по ее щекам. Она бесшумно всхлипывала, прижимая к своей груди его обожжённую руку.       Солнце светило ярко, асфальт был теплым, ветер трепал волосы. Кейго запрокинул голову и уставился в голубой небосвод. Какой прекрасный день и прожитый в боли. Ох уж эта взрослая жизнь.