Роскошь настоящего

Вечность снова кажется пыткой. Отражается щетиной на молодом лице. Он никогда не постареет, вынужденный спасать мир, будет оставаться молодым, сохраняя в дрожащих коленях уверенность в важность собственной миссии. Каждый раз всё идёт по-разному, неизменна только черепная коробка, внешность, и нескончаемый поток вечности, почему-то запечатлённый в памяти. Он сбился со счёта, какой это раз в таллиннском отеле. Почему рядом с ним Волков? Они несколько раз убивали друг друга. А, может быть, тысячи раз. Может быть, миллионы. Может быть, это та вселенная, где всё, что они могут друг другу предложить — это перестрелка пулями будущего, которые прошибают органы с ощущением более сильным, чем прошибает мозг неподготовленного человека квантовая механика. Они никогда не разговаривали. На английском — странно, да и совсем не хочется. Волков не знает эстонский. Нил не знает русский. Нил делает вид, что его галстук лежит ровно. Смотрит на яркий, почти кровавый галстук устрашающего русского. Это и завидно, и красиво. Они слишком разные. Нил путается: это потому что их детство проходило в разных странах, или потому что время снова идёт вспять? Всё сразу, или только часть? У Волкова пистолет, а Нил безоружен. Что он здесь делает? Он не может умереть, он — пешка, но в руке гроссмейстера. Им пожертвуют, чтобы вновь поставить на клетку в следующей партии. А у Волкова партия всего одна. Он не знает других Нилов, он не видел другого времени. Он знает всё, но всё не выходит за рамки линейности. Его время — относительно, его времени не существует. Волков есть только сейчас. Нил был и будет, но роскошь настоящего ему не доступна. Ему страшно, почти только малость, когда руки, забитые пошлой розой, касаются яркого мёда его волос. Ему больно, но только от того, что исполнителей вроде Волкова, никогда не пробовавших на вкус бесконечность, бесконечное множество. Перед ним — просто число в порядке недоступном адекватному уму. Перед ним — реальность, которая каждую секунду делиться на две. В одной Волков умирает. В другой умирает Нил. В одной из этих вселенных умирает мир. Если мир не умирает, значит кто-то из них жив. Если они оба живы, значит, ещё не время. Не та отметка на полоске бесконечных кадров. В таллиннском отеле душно. Около стены душно. Они даже не в номере, это коридор. Волков тянет чужие волосы, Нил безразлично смотрит в лицо уборщице. Бесконечность учит цинизму: половая тряпка не сделает погоды для всего человечества. Волков ничуть не лучше этой уборщицы, просто исполнитель, который не останется ни в одной из легенд. Ни в одном из миров. Он заталкивает Нила в дверной проём, меняя прохладные стены коридора на холодные стены номера. Нил что-то мычит на родном английском, не разбирая собственной речи. Кровь капает ему на губу. Время наверняка идёт вспять. Если бы только Нил запомнил как это отличать. Кислородная маска? Это его посмертный бред, потому что маску с него сдёрнули. Наверное. Нил предпочёл бы, чтобы между ними был жестокий допрос, с отрыванием ногтей, вскрытием глоток и бутылкой водки поперёк горла. Волков смотрит холодно, но жадно. Реагирует на кровь как акула, стремится сожрать. Нил недоумевает, закрывает глаза. Его нос кровоточит потому что его ударили? Наверное. Иначе не может быть, хотя носу совсем не больно, и он ничего подобного не помнит. А должен? Этого ещё не было. Или было. Наверное, сразу после поцелуя, который Нил неуверенно дарит, придерживаясь за лысый скальп. Наверное, его ударили сразу после этого. За наглость, и за то что он ненормальный. В России так не делают, Волков не из таких, в большинстве вселенных, чисто теоретически. Но Нил чувствует как запекается его кровь на губах, запекается от жара чужого ответа, не в словах, но в движении, которое тёплое, а не аномально холодное. Обратное обратной энтропии. Никакого стремления к порядку, только бесконечный хаос, бегущий по жилам теплом паники и радостью от серого костюма. Нил сказал бы ему что-нибудь. Но голова трещит, когда пальцы, разукрашенные узорами, похожими на синяки, стирают кровь с его губ. Даже не бьют. Это та вселенная, где Волков имеет роскошь позволить себе повеселиться. Вселенная, где у Волкова всё ещё есть свобода настоящего, щекочущая чужие исхудавшие рёбра сквозь неправильно лежащий галстук. Нил хочет заплакать, растирая соль о бесчеловечные серые брюки, видавшие больше извращённых смертей, чем нежности в чужих глазах. Нил хочет выгрызть у Волкова из кадыка роскошь настоящего момента, задыхаясь чужой кровью и совершенно не понимая как ему выбраться из свободного отеля бедной Эстонии. Пальцы, пролезающие хорошо только в отверстие около курка, гладят пропуски между ребрами. Пустоту между чем-то важным. Нил — пустота между костей реальности. Он давно не был с кем-то. Слишком рискованно — каждый раз его находят. Каждый раз простому физику суждено влезать в огонь, замерзая сердцем и ничем больше. Волков жестом приказывает быть тише, Нил ноет, как маленький ребёнок. Он был ребенком только единожды. Его — слишком много, но никаких различий в воспоминаниях. Детство — одно на мёртвого и живого Нила. Сознание формировалось только один раз. Каждый отрезок времени забирает у него что-то, оставляя лишь знания. Кто владеет знанием, тот владеет обществом. Люди поняли это рано, но применять начали поздно. Нил стискивает зубы, ожидая удара. Наверное, чтобы все кости сломались сразу. Смерть — это больно? Нил не знает. Никогда не умирал. И драться он не умеет, только обнажает зубы, играясь перед врагом. Кулак в широко раскрытый рот — неприятно, наверное, но они встретятся снова, не получив удовольствие от встречи. Волков его даже не вспомнит. Не вспомнит, выпуская пулю в лоб, не вспомнит, вбивая грязным ритмом в мягкую итальянскую постель, не вспомнит, когда они случайно пересекутся, ещё не зная о том, на кого работают. Нил будет знать, всегда ведь знал. А Волков, наверное, просто рождён работать с тем, кому под силу уничтожить мир. Спасение и разрушение, чаши весов стучат друг о друга, как бокалы на семейном празднике, Волков тащит Нила в узкую ванну. Гостиничное мыло, гостиничный шампунь и гель для душа. Швейный набор — иголка и немного ниток. Нос, ещё немного кровоточащий, теперь только ударяется. Но кровь не исчезает. Кровь была из-за давления, из-за жары, из-за галстука, что завязан нелепо, но душит по-настоящему, из-за Волкова, что прижимает его к зеркалу, наполняя грязную ванну паникой. Разбавляя белые пятна на зеркале реалистичными видениями. Чайки, летящие вспять. Чайки, у которых Нил очень бы хотел научиться полёту. Свободному и безбедному, обратному полёту, где им приходится падать, чтобы подняться, и разминать крылья, чтобы планировать. Белые птицы обратным клином всё дальше уходят от тонкого ручья крови, бегущего по зеркалу к раковине. Нил вздыхает — хочет благодарить Волкова за боль. Эта боль — не из боя, это боль бытовая, что хоть немного напоминает о существовании промежутка. Грани между прошлым и будущем. Его грань — собственная кровь. Для Волкова — всё настоящее. Никаких осмыслений. Тысячи выстрелов и холод в глазах советской закалки. Тысячи разных Волковых, которые похожи друг на друга сильнее, чем должны быть. Тысячи разных отелей, которые исторически довели их до аннигиляции. Ему нужно коллапсировать с татуированной рукой под ремнём, Нил кричит так громко, что персонал точно слышит. Нил кричит так громко, что ему затыкают рот водой, пахнущей хлоркой и отчаянием. Вообще-то это забота. Странная, размытая, как рыжий цвет, стекающий по белоснежной раковине. Не хорошо и не плохо, скорее прекрасно и отвратительно, Нил пытается дышать в чужие пальцы, уверять себя, что можно немного расслабиться. Его волосы тоже тонут вместе с ним. Его слёзы скрывает влага, Волков улыбается, замечая покраснения в глазах. Замечая дрожь колен и неуверенность в правильности происходящего. Всё это — его, Нилово посмертие, наполненное отвратительным количеством эроса и насилия, лишь только потому что в реальности ему было не до этого. А какая его реальность? Каждый прыжок во времени вырезает с его полотнища памяти неделю. Вырезает, но зашивает нелепой тканью другого бытия. Сразу тысяча заплаток на одну небольшую дырку. Несправедливо и неправильно. Несправедливо как лацканы серого костюма, лежащие в руках чересчур удобно. Нил целует, Волков ведёт. Нил согласен провести вечность в холоде, если это хоть немного их сблизит. Если он наконец-то научится понимать хоть слово по-русски, проведя вечность без словаря в руках. Если к нему в мозг перестанут попадать пули от одного только единственного человека, который смотрит на него как на дрянь. Волков и восхищается и унижает, ему, наверное, немного страшно. Нил унижается, находя носом жилистую шею. Нил снова делает вид, что одна реальность, катящаяся в бездну, стоит его минутного счастья на дешёвой таллиннской кровати. Нил разрешает запутаться окаменевшим рукам в собственных волосах. Наверное, крашенных волосах. Его отрастающие корни вечно отрастающие, и никак не заменит их натуральный цвет. Его вечность — борьба со злом, которое самым наглым образом пожирает его вены, оставляет на шее засосы и метит вплоть до ключиц, разрывая кожу как всякое барахло, выплюнутое будущим. Засосы будут на каждой из его версий? Или он все же больше, чем идеально военное, но всё же худое тело? Нил не думает, Нил кусает чужие зубы, стирая эмаль об эмаль, кроша чужой кальций как прошлое, рассыпающееся в руках неприятным песком. В скольких из вселенных он выбил Волкову все зубы? В скольких из вселенных они просто переспали под свет тусклой лампы? В скольких из вселенных они вообще встретились до пули в лоб? Нил хотел бы посчитать, за каждую нанося на бледную кожу по царапине. В память о том, чего никогда не случалось. О том, что развёртывается реальностью на едином полотне времени и пространства. Времени не существует. Реальность относительна красному галстуку, который почему-то не опускается Нилу на лицо, когда Волков нависает сверху. Отвратительная поза. Уязвимая и неприятная. Расстегнутая молния, части брюк расходятся как руки спасителя на кресте. Им незачем здесь быть, Нил воет от отчаяния, умоляя, чтобы всё быстрее кончилось. Чтобы кончилось то, что никогда не начиналось, то, что никогда не кончится, потому что никогда не происходило. Парадокс дедушки решается мультивселенными, парадокс Нила, которого раздевают, не решается никак, только пыткой сознания, которая повторится. Нил добровольно придёт её повторить, до оцепенения, до той вселенной, в которой Волков выпускает ему пулю в затылок прямо на входе в этот чёртов отель. Жирное насекомое залезает на край деревянной кровати. Жирное насекомое, наверное, таракан, смотрит, как Нил плачет с улыбкой на лице, упиваясь своим страданием за каждый из погибших миров. Усики сочувственно шевелятся, понимая всю боль пространственной пены, растянутой на каждую из вселенных. Пены, которую Волков почему-то принимает за человека. Тут бедно и страшно. До паники, снова закрывающей Нила в клетке сознания. Его единственное убежище, его единственная тюрьма, единственная дверь, которую он никогда не сможет открыть. Волков лезет к нему в подсознание, руками царапая путь под резинкой нижнего белья, он пытается проникнуть туда, где уже остался навсегда. На самой подкорке, на самой химической реакции мысли. Он, а не Протагонист. Чтобы существовать, Нилу не нужен спаситель. Не нужен герой, нужен злодей, ведь только так появляется цель. Но он — слишком второстепенная фигура, чтобы жить ради борьбы с Андреем. Ему для борьбы нужен кто-то помягче. Покрасивее, повыше. Кто-то страстный и настолько же одержимый. В каждой из вселенных. Кто-то, кто затянет ему в груди узел тяжести дыхания одновременно с тем, как приложит к пустоте между рёбер пистолет. Ему нужен Волков, даже если он снова окажется убитым.