Убей меня нежно

У Серёжи своя порция таблеток, у него своя. У Сережи в кучке какие-то антидепрессанты, антипсихотики, еще чего-то там анти и по мелочи, аскорбинки. У него гора таблеток от тревожки и успокоительные, а к куче, пара капель валерьянки в чай. Она не то чтобы помогает, его вообще уже походу ничего не берет, он уже ходячая резистентность, его бы на опыты, но для приличия попробовать можно. Он же теперь на гражданке, надо уважать чужие чувства, держать себя в руках. Рядом с Птицей держать себя не то что в руках, ни в ногах, не просто хотя бы ровно стоять не получается. Он как комар ночью, который летает над ухом пока ты пытаешься заснуть, поймать его не получается и ты уже позволяешь себя укусить лишь бы свалил, но он просто действитвует на нервы. И Олегу хочется оставшиеся волосы на башке себе вырвать. Птица совсем не Сережа, вообще ни в чем. Его слышно еще в коридоре, он скребет штукатурку на древней стене, она сыпется и он фыркает, громко так с присвистом. У него плечи расправлены, ходит он противно медленно, странно сгибая колени. И глаза еще эти бешеные, желтые, дергаются как при нервном тике, а зрачки то и дело, то больше то меньше. – Нахрен пошел, — Олег даже не оглядывается, жарит яишенку и чешет коленку об ручку газовой печи. Ему бы выключить газ, скрутить Птицу и засунуть его в смирительную рубашку, пока он рот еще не успел открыть, но ему уже даже все равно. — Дай ему поесть. – У нас с ним одно тело, наемся я – он тоже, или ты совсем тупой? — Птица говорит с этой постоянно насмешливой интонацией, он по другому с Олегом не общается. — Сережа вообще не скоро выйдет, ты ему столько дерьма этого насыпал, что ему совсем уж плохо. Бедняжка. Птица нахально, драматично-фальшиво вздыхает. У него даже черты лица кажутся совсем другие, словно это и не Сережа вовсе, просто кто-то очень похожий. И Олега клинит. У него уже давно эта реакция – чужой значит или бить или бежать, но Сережа вот не чужой, а этот ублюдок еще как, и мозг его так и думает. Он одним полушарием понимает, что придурок, а вторым хочется схватить горячую сковородку с плиты и проехаться по роже рыжей твари. Олег держит себя, в чем не понятно, но вроде работает. Птица пригибается к кухонным тумбам, стучит скрученными пальцами по дереву, до чего же он урод, у Олега и так мозги плывут, еще этого не хватало. Надо снизить порцию, его знакомый Айболит так и сказал, дозу на глаз прописать не получится, придется методом тыка. Дотыкался значиться. Они уже на этой, третьей если быть точнее, квартире неделю сидят, где-то под Азовом, еще чуть-чуть и будут за границей. А там уже и врач будет на глазах, и зачухиваться в балахоны чтобы хлеба купить не надо будет. Чуть-чуть потерпеть осталось. – А чего ты так нервничаешь Олежа? — Птица "ходит" пальцами по тумбе, медленно ползет к лопатке-спатуле, она деревянная, у них все столовые приборы пластиковые и пара деревянных, один только половник алюминиевый. Олег ловит его руку в паре сантиметров от лопатки, сжимает и Птица прыскает смехом. — Дожмешь? Олег выдыхает, отодвигает Птицу с пути, ложку откидывает в сторону, от греха подальше. Птицу не отпускает, только выше берется и поудобнее за предплечье, сжимает так чтоб синяка не осталось. Ему уже не страшно рядом его так держать, Сережа щуплый совсем, почти всегда таким был, а тут совсем исхудал, Птица его разве что косточками заколотить может. Плиту выключает, пытается усадить личную язву за стол, тот хмыкает скучающе. – Ты ничего нормально сделать не можешь, шавка, — У Олега в затылке стреляет, ему это детский сад не почем должен быть, но почему-то когда этот другой ему голосом Сережи свое мнение транслирует, что-то под ребром стреляет. Птице бы заткнуться, заскучать от отсутствия реакции которой он так жаждет, и засесть где-нибудь в углу, но Олег похоже потратил всю свою удачливость. Птица хватает его второй рукой, гладит по руке, щурится и давит улыбку. – Руки убери, — Олег цедит слова, но пытается выглядеть лишь слегка раздраженным, нечего эту тварь ублажать своими эмоциями. Олегу конечно сложно. Он всегда был эмоциональным, резким, все действия только из личной потребности в адреналине. Вот только он уже проебался из-за этого, теперь надо исправляться, и тяжело же. Но теперь он у них за адекватного, права на ошибку больше нет. – А то что? — Птица гаденько поднимает брови в удивление. — Скрутишь нас и засунешь в кладовку? А.. Здесь некуда. Просто в комнате закроешь? Это уже даже не интересно. Олег прикрывает глаза, думает. В голове песчаная буря и вакханалия из собственных мыслей. Нельзя решать проблемы как раньше, нельзя класть эту ответственность на Сережу снова. Отталкивает Птицу, тот вжимается поясницей в кухонный стол, цокает. Олег возвращается к плите, спиной поворачивается к Птице, совсем с ума сошёл. – Я бы на твоем месте был доволен, — Птица делает резкий шаг вперед скользит по руке выше, сжимает футболку на плече Волкова. — Он же тебя совсем не касается, да? Все труситься, когда ты рядом стоишь. А тебе хочется.. Я чувствую как ты на него смотришь, тебя даже жалко. Олег сглатывает. Он скучает конечно, обида, паника, проф мышление ушло куда-то на задворки разума, вылезает теперь только когда они на улице, когда пытаются уехать: тогда он жёстче, серьёзнее. Здесь, в относительной безопасности квартирки, Олег очерчивает Сережу взглядом исключительно собачьим, с надеждой ждет, когда станет легче, и конечно не давит. Если Сергей никогда не позволит больше себя коснуться без особой необходимости, Олег сможет с этим жить. – Терпишь, а самого корёжит же внутри. Ты сам не замечаешь, как догорает фитиль. А ты был таким всегда, я же помню, сначала клянёшься, а потом тебя кроет и ты в лицо ему харкаешь, — Бред. Полнейший бред, у них были недопонимания, ссоры, разногласия, но он никогда не делал Сереже больно намеренно. Конечно, он сделал то из-за чего все это произошло, со зла возможно, но он не хотел так. Оно вообще к этому никакого отношения не имеет. — И теперь так будет. Ты сейчас такой хороший, пальцем не трогаешь, а когда устанешь от этого, что сделаешь–? – Я ему ничего.. – Изнасилуешь? — Олег не успевает обработать собственную мысль, слова Птицы сбивают как камазом на шоссе. Он чувствует как мозг лопается, как все внутри кровью обливается. — Хотя, это наверное не считается. Насилие это когда без согласия, а он под тебя ляжет даже если при смерти будет. Ты его просто.. Олег резко приходит в себя, отпускает все узлы, они разлетаются веревками. Птица не успевает даже среагировать, удар такой резкий что у Волкова плечо хрустит, не выпало бы только. Птица падает на пол, глаза кажется из орбит вылетят, а из носа кровь хлещет на серую футболку. Его слегка в теле потряхивает, а потом он очень громко и очень отвратительно начинает ржать. И это правда не смех, именно ржание, издевательское, пробивающее все внутри что осталось. У Олега там уже одни кровавые ошметки, а у Птицы все ещё получается их цеплять. – Как легко! Я думал мне придется рассказать тебе больше, даже обидно как-то, — Птица утирает ноздри, а кровь все хлещет и хлещет, и лицо у него такое довольное, почти облизывается. — Я как-то раз сделал что-то подобное, он выл все о какой-то херне, и надо было его успокоить. Знаешь как он потом свой нос ощупывал, словно я выдрал его, плакался так. У Олега волосы дыбом стоят. Ему хочется еще раз ударить сильнее, жёстче, чтобы он заткнулся, выбить его из бледного тела, выдрать заострённые черты из нежного лица, вот только вспоминает, у них тело одно. Сережа очнется, не сейчас так позже, очнется и оно будет болеть, и он опять закрутиться в одеяло и будет умолять себя отпустить, не мучить. Олег так его любит, так пытался, и все равно ничего не получается, как песок сквозь пальцы сыпется. – Ты можешь сделать это ещё раз, — Птица шепчет, но шёпот этот в голове эхом отдает. От него руки дрожат, колени подгибаются. — Он очнётся и стерпит. Когда я был вынужден твою роль играть, пришлось взять пару аспектов твоего характера.. Я хорошо помню, как он рыдал, просил все, — Птица прокашливается, кровь отхаркивает на пол, фальшиво скулит. — "Олег, пожалуйста, прекрати это", а потом сам подставлялся, научился. Тошнило от этого ужасно, до чего тупой.. Олег опускается на корточки, наматывает грязную футболку на кулак. Птица с надеждой ахает, снова на грани смеха, но только прыскает: – Ты ему просто скажи, что это оплата за спасение, он поймет.. Олег бьёт его в скулу. Птица заливается новой порцией смеха, Олега тошнит. Ему больно, он с белой пеленой перед глазами бьет еще раз, затылком об пол, звук такой звонкий. Тяжело контролировать силу, если ударит чуть сильнее – убьёт. У него только на эту мысль сил хватает. – Давай Олег! Не терпи! Покажи ему, кого ты из себя представляешь! Разобьешь ему башку, разобьёшь ему розовые очки! — И ржет, кровью захлёбывается, но не затыкается. Олег просто хочет чтоб он заткнулся. – Заткнись! Закрой рот! — Олег сжимает руки на горле, одной только жмет, но жмет не душит, под под подбородком давит. Так делают чтобы запугать, он знает и умеет как правильно. Но Птица внезапно глаза закатывает, как правда воздуха лишается, блефует. Олег уверен, если он начнет душить по настоящему, артерию передавит сразу, оно не так выглядит. Сережино тело под ним труситься как в припадке, глаза уходят в череп, а потом все слишком резко прекращается. Олег рук не убирает, все шепчет под нос матюки и призыв закрыть рот, ждет когда Птица снова выскочит в надежде что он купился. Но глаза смаргивают слезы и жёлтый цвет теряется, становится кольцом вокруг зрачка, тонет в голубом. Слезы на глаза Сережи выступают сразу, Олега как током прошибает, откидывает в другой конец кухни. Сергей не шевелится, шмыгает носом только и пытается сдержать истерику, секунд тридцать спустя скручивается в колачик. Олег снова пытается обвязать себя узлами, осматривает свои руки, опять в крови, но теперь ему не плевать. Теперь хочется выдрать их себе с плечевым суставом вместе. Урод. Урод последний. Слов не находится. Да и кому они сейчас нужны.