я знаю, ты прячешь пляж под своим дождевиком

обнимать руслана спустя четыре года ощущается как отрубить нить с тонной неподъёмного груза, привязанного к лодыжкам, с концами; выплыть с самого дна, где вода не пропускает даже малейших солнечных лучей, на лечебный, отрезвляющий воздух. кашин делает вдох полной грудью, утыкаясь в тёплое плечо – тушенцов в даниной футболке, и от их смешанных запахов вместе с фруктово-цветочным таиландом слегка кружится голова. так пахнет давно утерянный дом. старший зарывается во влажную от непривычного климата медь ласково, подушечками пальцев кружит по макушке, целуя куда-то под челюсть. даня ощущает себя котом; мурлыкать хочется страшно, но из груди вырываются лишь мягкие выдохи, пока голову откидывает, шею подставляя сильнее; вот бы слиться кожа к коже, залезть внутрь корнями вечными, оплести каждую косточку и орган – стать единым организмом, чтобы вместе и навсегда, до самого последнего сердцебиения. берег блестит на солнце как зубы дракона. даня сидит на тёплом песке, ждёт, пока руслан отходит от бара с холодной банкой в руке; щурится, подходя ближе, – очки затерялись на дне рюкзака, – оставляет следы от вансов на бежевом. у кромки воды играя, повизгивают непроизвольно, несколько неполовозрелых человеческих особей; на одной чаше весов морской воздух и пальмы, на другой – бикини и вздутые животы купальщиков. кашин принимает спрайт, переплетая татуированные пальцы в замок. кожа у старшего чувствительная, покрасневшая на палящей звезде; рыжий кепку натягивает сильнее, в вишни сонные заглядывая. хочется стащить его в номер как солонку из рестика, взять в заложники – дать повод зарубежным сми, закрыться вместе в шкафу и ждать когда появится дверь с другой стороны. если бы не люди вокруг – обслюнявил всё лицо и не только. – родной, у тебя взгляд как у того хомяка из мемов, – проводит подушечкой по горящим скулам, на улыбку кривую натыкаясь; руслан, обветрившиеся губы приоткрывая, игриво прикусывает чужие пальцы. даня руку демонстративно вытирает о шорты, морщится в псевдоотвращении – «мы с саньком не геи»; утягивает за поясницу в номер, чтобы скрыться от любопытных глаз (да ты параноик просто, дань); на самом деле, желая намного большего, чем просто целоваться. тушенцов смеётся по-особенному; так, как умеет только он – с выплескивающейся теплотой из охрипшего от кондиционера голоса, с сияющими за ленивой пеленой глазами – на свету они напоминают болото с кучей тонущих в трясине деревьев – даня в какой-то степени ощущает себя ими, когда смотрит слишком долго. обозначает границы тела, которое знает лучше собственного, руку на гладкие бёдра положив; хочется умереть от удушья ими же, с привкусом любимой русланом пина колады на языке. младший, каждый раз как в первый, осознавая проёбанные года без старшего, себя не помнит: что-то снималось, писалось, делалось неосознанно, чисто автоматом; лишь бы не думать о розовом слоне – терапия хуёвая, как и всё самолечениебичевание. вспоминает, принимая: худшие времена были далеко не в казани. у руслана вечно холодные руки, даже утренняя тропическая влажность таиланда не спасает, и он заворачивается в одеяло так, что видны одни отросшие вихри, недовольно бурча про слишком ранний завтрак. кашин вздыхает лениво, на другую половину переворачиваясь, кровать под их весом скрипит умирающе – честно говоря, даня не понимает, как они умудрились разъебать кингсайз за неделю. алоэ вера на красной коже крепкой спины вызывает довольный стон, старший тянется через плечо, целясь губами в веснушчатую щеку; в поездке крапинок стало больше раза в три, что перестало беспокоить даню после осознания того, насколько руслан от них без ума; настолько, что записал трек (русь, если выпустишь, любой пчёл поймет, что мы ебёмся... а теперь минусы?). на сто метров вокруг природа во власти людей, но если немного пройти в эту гущу деревьев, туда где нет электричества, только ядовитые змеи, то можно забыться до вечера. рыжий, с цепляющимся за талию русланом, едет на скутере мимо пейзажей красивых, тревожных; обилием звуков и красок пугает живая природа. желание скорее вернуться к питерскому непредсказуемому лету, к записи предстоящих альбомов, к стримам и новым проектам горит на периферии. грейпфрут тонет в черничном йогурте; рыжий облизывается, жадно задерживаясь взглядом на выдохе густого дыма, и ловит остатки никотина с пропитавшихся жижей руслановых губ, уже не скрывающих довольную улыбку. поцелуи химозные, даня ворчит забавно, переходя на летучую мышь на горле старшего под сиплые вдохи выдохи, – как кашин может любить настолько сильно?, – кончики пальцев начинает покалывать, и наконец-то не нужно прятать их в защитном жесте, отходя назад; руслан под ним отзывчивой глиной и недолюбленным щенком. несмотря на долгожданное воссоединение, дане сбежать от мыслей не получается никогда; но негативные уходят с первым прикосновением ко лбу, а все остальные теряются под вопросительное мычание на ухо; кашину в объятиях тушенцова хочется проспать без единого сноведения до дождливого июля, сменить оперение на что-то тропически-ебанутое и улететь в самые дремучие леса без шанса когда-либо выбраться в душный город. он не боится заплутать, потому что знает: руслан натаскан на космическую пыль и поддерживает связь со вселенной с самого рождения – особенный, блять, мальчик, – значит, путеводную не проебут, даже если упадут в овраг. старший зарывается в перепутанные спросонья волосы, не оставляя попыток приручить; говорит, что ему очень жаль, и просит перестать убегать хотя бы от самого себя, – когда даня вновь засыпает на плече старшего, ему ничего не снится; июль приходит с нежно розовым рассветом и проливным дождём. пора в питер, на этот раз – вместе.