Любовь во время затмения

На секунду звезды попадали с небес. Тепло рассеялось и появился свет. Ной не заметил, когда успел закрыть глаза. Чужое дыхание отстранилось, переставая щекотать щеку. Но на краешках губ зависло лето Марса. — Ну что, им можно, а мне нельзя, что ли? — вспыхнул пятящийся Марс. На коже его не осталось места, которое не было бы красным, взгляд беспорядочно обшаривал пространство. — У меня ограничители, ты не почувствуешь… Глаза Марса на секунду пронзили Ноя, так ярко, что, еще чуть-чуть, и рейновские мозги вывалились бы через пулевое отверстие. Взгляд полыхнул недовольством, но Марс тут же отвел его, как человек, которого чуть не застали врасплох. — Время! — рявкнул он. — Опаздываем на пары! Что за преподы безответственные?! С этим яростным упреком он наткнулся на дверь, вылетел в коридор и со звоном шлепнул ее о косяк. Со шкафа упал еще учебник и рассыпался на составляющие. Тусклый свет подсветил желтые страницы и дорожки пляшущей пыли. Ной вдохнул. Аккуратно, как будто за громкие вдохи ему грозило уголовное наказание. Осознание приходило со вдохами, неся с собой удивление, а затем — оцепенение. Первую мысль о рейнах заметали пески. Нет, люди не делают так, для них это табуировано. И… Ной чувствовал, что справедливо не верит в простой интерес. И так едва различимые остатки чужого тепла испарились. В комнате все еще пахло Марсом, и от губ и щек теперь пахло Марсом, хоть за такой период и не могло. Теплым, летним коллегой с острым умом и жарким сердцем. Красивым и живым, с мягкими чертами лица. Аккуратно, чтобы не спугнуть, Ной приложил пальцы к губам. Ни одна задача и ни один чертеж больше не интересовали его хоть сколько-то. Даже если сейчас ему предложили бы поехать смотреть на Мызинский дворец или Лунный парламент на другом конце шара, его бы это не интересовало и вряд ли он нашел бы в них хоть одну занимательную архитектурную деталь. Какова вероятность, что парень, в которого он сам не пойми когда влюбился, поцелует его первым? Если Ной в принципе все понял верно. Он едва дождался конца пары, слушая тягомотные рассуждения учеников, и даже не задал домашнее задание. Честно сказать, он подумал об этом в начале дня в честь их последнего совместного дня, а уж теперь это стало максимально неважным. Наскоро попрощавшись, Ной вынесся из кабинета первым, раньше даже студентов. В висках стучал бесстрашный адреналин и губы сами собой растягивались в улыбку. Ной останавливал это рвущееся наружу счастье, но оно все просачивалось и окрыляло. Два лестничных пролета растаяли под ногами незамеченными. Четвертый этаж встретил начинающийся суетой, но Ной почувствовал вдохновение и лавировал между студентами не хуже Марса за обедом. Среди приятных мыслей о будущем разговоре, неважно, с каким исходом, промелькнула рациональная. Ной отмахнулся от нее, как от мухи, правда, потерял на этом лучшую скорость. Неважно. Его от Марса отделяют всего три коридора. Но мысль вернулась, ярче и осознаннее, будто обведенная черным карандашом. Полубег замедлился на шаг. Что даст ему этот вечер, если он последний? Улыбка плавно сползла со все еще летних губ. А если все не так просто и он неправильно все понял? Если это долгий путь обсуждений? Работы? Как много ресурсов он сможет вложить за один вечер? Ной едва не налетел на студентку, оправдался, забубнил извинения. Шаг становился все менее уверенным, а натиск подростковой толпы — сильнее и жестче. Ловкость нивелировалась, теперь нужно было изворачиваться, чтобы тебя не снесли. А что этот вечер даст Марсу? Рука застыла над ручкой двери. Проскользнуть в нее, и его от аудитории социологии отделит только часть коридора с ИТ-классом. Сердце жалобно забилось у кадыка. Побледневшие пальцы зависли, уже приняв нужную форму. В мозгу, прошибая иглами мурашек, билось решение. Зрело, как набухает росток пшеницы, чтобы безвозвратно скинуть семена. Что даст Марсу этот вечер, кроме чувства утраты наутро? И даже если все это несерьезно, в шутку или издевательство, если в этом поцелуе был хоть процент настоящего, может ли он позволить Марсу чувствовать всю эту лавину потом? — Спасибо. Девчушка смущенно улыбнулась и спрятала взгляд за низкой челкой. Она покрепче перехватила все тетради, что прижимала к груди руками, и поспешила пройти, пока ей придерживают дверь. Ной улыбнулся в ответ и кивнул. Побелевшими пальцами он вцепился в профиль двери и держал ее, прижатой к самой стене. Рука отпускала дверь так, как висящий над обрывом добровольно переставал бы держать спасательную веревку. Миллиметр за миллиметром, фаланга за фалангой, и где-то внутри с каждым движением рвалась ниточка. Когда дверь вернулась в естественное положение, Ной бесформенной куклой рухнул на стену. Очередное странное чувство, так несвойственное рейнам и от этого чужеродное, обволокло грудь. Вместо воздуха в колледж запустили чистое отчаяние. Даже картинки не пришли, видимо, решив, что с пациента и так достаточно. Ну и зря — недооценили Ноя, который взял себя в руки, судорожно глубоко вдохнул и с гордо поднятой головой развернулся. Он не будет эгоистом — ему и доставшегося сегодня в коморке хватит с лихвой. О решении он предпочел не жалеть. Во-первых, это было правильно. Во-вторых, он сам его принял. Руководствуясь этими двумя безусловными истинами, Ной закрыл эту страницу и переключился на дела насущные. Вернулся в уже пустой кабинет, собрал остатки своих конспектов и учебников, стер с доски. Сквозь низкие сплошные тучи мелькнуло солнце и оставило золотой след на руке. Ной улыбнулся приятному напоминанию, что мир его все еще поддерживает. Остатки вещей он упаковал по коробкам, оставил только зубную щетку, бритву, свежий комплект одежды и зарядник для телефона. Не потому что было кому звонить, а чтобы запустить завтра навигатор. Перед уходом выпил чашку зеленого чая, с которым познакомился уже в Лаванде и которому периодически признавался в любви, и закусил чрезвычайно сладкой шоколадкой. Он искренне надеялся, что это повысит его энергию для благого дела. Евгений Оруэлович отнёсся к истинной сущности Ноя не так спокойно, как Джейдэн. Было видно, как заместитель мэра держит себя в руках, чтобы не дернуться и не выдать страха. Ной со смирением ждал принятия, прежде чем объяснить Евгению Оруэловичу возможности собственных сил. Тот выслушивал, загружено кивая, и к концу вечера они пришли к взаимопониманию. Договор зиждился на общем ощущении правильности. Все-таки Ной не прогадал, когда решил, что Евгений Оруэлович любит город и хочет для его жителей лучшего. Ной не был уверен, что его силы защитят такие площади, но предпочел подарить хоть что-то вместо бездействия. Он рассказал чиновнику о витрах и их силах, их ограничениях и том, что теоретически они без раздумий нападут на людей, если ситуация накалится. Конечно, ни одному человеку не хотелось слышать подобного, но Евгений Оруэлович держался стоически. Время поджимало, так что работать пришлось ночью. Ной трезво оценивал свои возможности: очертить контур Лаванды и заложить по нему силовые кабели он не смог бы в одиночку. Хорошо, что Евгений Оруэлович умел действовать быстро. Вчера Ной прямо у него на глазах наполнил трансформаторы энергией, совершенно так же, как для колледжа, только в больших масштабах. Сегодня он обещал наполнить силовые кабели, которые в экстренном режиме прокладывали коммунальные службы. Ной не был специалистом в теории энергии, но неплохо учился в школе и знал, что рейновская энергия в любой форме потечет по кабелям только в случае, если их предварительно промыть той же энергией. Начал он с окраины Лаванды близ полигона. Дорога встречала его как старый друг. Густой лес обступал старый асфальт, ведущий к запертым воротам, пахло шишками и землей, и совсем не долетала суета города. Ной размеренно шагал, не сомневаясь, что свою цель он не пропустит, и с наслаждением вдыхал чистый воздух. Обстановка умиротворяла и помогала принятию. Нужное место он действительно не пропустил бы никак. Дорога резко уперлась в наспех разрытый сегмент. Асфальт валялся по обочинам, а по всей ширине дороги вместо него высилась закопанная горка. Выглядело все крайне странно, потому что за ней снова лежал относительно хороший асфальт. Ной усомнился, что теперь машина проедет тут без труда, и понадеялся, что правительство города восстановит вандально разрушенный путь. Но перед этим… Возле обочины осталось небольшое углубление, видимо, все-таки для него. Лопату с собой Ной не прихватил, но, прикинув, решил, что обойдется палкой. Прогулялся в лес, нашел добротный сук и принялся отковыривать свежую глину. Много времени это не заняло, и вскоре меж комьев земли замелькал черный кабель. Ной улыбнулся, присел, и положил на него два пальца. А теперь — медленно. По руке вниз, минуя голые запястья, потянулась энергия. Превращать ее во что-то конкретное смысла не имело, так что Ной просто направлял потоки сквозь себя по кабелю, насколько хватало радиуса действия. Когда он почувствовал, что черный провод больше не теплеет от его манипуляций, поднялся и на всякий случай проверил целостность. Коммуникация не выдавала никаких признаков отторжения, что, несомненно, было всем только на руку. Довольный собой, Ной потянулся к палке-лопате. Что ж, еще пару десятков раз так же, и он будет абсолютно свободен. Прогулка, однако, заняла больше времени и сил, чем Ной готовился на нее потратить. Лаванда оказалась огромнее, чем он думал. Евгений Оруэлович предлагал оплатить такси из городского бюджета, но Ной мягко отказал: все накопленные от преподавательства деньги ему теперь ни к чему. Последняя точка лежала левее первой, но не так далеко от колледжа и жилых районов, чтобы не прогуляться. Среди гаражей Ной чувствовал себя вполне комфортно, глухой скрежет металла и подвывание ветров его не пугали, только наводили беспробудную тоску. Кабели пропитались его энергией и теперь покоились под землей, ожидая часа, который, Ной надеялся, никогда не настанет. Бросив последний взгляд на кривую линию свежей земли, Ной развернулся. С делами на сегодня было покончено, он разнес вещи в благотворительные фонды, осталось только прийти и лечь спать. Гаражи быстро сменились на жилые дома. Несмотря на то, как сильно Ной ошибся в своих прикидках времени, пока шел, все равно подумал, что закончил для такого дела быстро. Слева от него на горизонте залегла полоса заката, длинная и тонкая, как красная нить, что хотела опоясать землю. Рваные облака застыли на фиолетовом небе, будто залитые эпоксидной смолой и навеки теперь запертые в предночном часу. Холодеющий воздух тоже остановился, исчез даже легкий ветерок, и все вокруг напоминало нарисованную великолепным натуралистом картину, в которую по глупому незнанию попало живое существо. В окнах не мигая горели лампы, и даже тени людей за занавесками замерли в своем движении. Ной умиротворенно отстранился и наблюдал, как редкие люди на улице торопятся домой, как замирают, смотря на закат, или громко обсуждают несуразицу по телефону. Он был частью этого мира и одновременно нет. Такое же чувство возникло у него первый раз, когда он оказался в мире людей. Он находился среди них телом и разумом, но одновременно знал свою непохожесть, отличие. Спать совсем не хотелось, и тем более не хотелось нарушать шаткое ощущение спокойствия в душе. Витры должны были занимать его сейчас куда сильнее, но отдать им свой последний вечер казалось таким нечестным! Наверное, это неправильно, поймал Ной проскользнувшую мысль, но менять ничего не стал. Он шел по незнакомой улице, вдыхал стылый вечерний воздух вместе с умиротворенностью, изредка находил визуально знакомые ориентиры и слушал далекое шуршание шин. Этот выбор вечера казался ему куда лучше. Он был без энергии снова, и это снова ощущалось панически, беззащитно. Он обещал себе так больше не делать, но почему-то снова оказался в этой точке. Время от времени мозг сообщал, что знает окружающую местность, и постепенно стал сигнализировать чаще. Ной не удивился: он все еще гулял не так далеко от работы, хотя и не мог бы с уверенностью сказать, где именно. В любом случае, в кармане лежал телефон с навигатором, который не даст заплутать окончательно. Успокоив себя этим, Ной доверился интуиции. Сердце запрыгало чаще, разгоняя кровь и будя возбуждение. Странно сжалось в груди, хотя Ной всего лишь шел по незнакомой аллее среди увядающих тополей. Люди вокруг почти совсем разошлись, оставив его наедине со смутной тревогой. Не хотелось бы наткнуться на притаившихся витр, которые желали получить его чуть раньше или же не поверили в план. Но улица выглядела вполне мирно, не слышалось на ней подозрительных шорохов и не чувствовалось обычной тоски. Лимонная улица… Лимонная, двенадцать. Ной стоял прямо напротив старенькой пятиэтажки с потрескавшимся асфальтом возле подъездов. Выходящие на улицу окна маняще горели. Он не мог себе объяснить и точно не мог оправдать, но прямо сейчас он смотрел на горящие окна второго этажа, в которых тень лениво прошла из одной половины комнаты в другую. До боли знакомая тень. В горле комом встала тошнота. Ной сегодня не ужинал, так что вряд ли его вырвет чем-то, кроме переполняющих тело эмоций. Он и не подозревал, как умеют в нем бороться сердце и разум, колючими импульсами запуская мигрень и избивая пульсом грудную клетку. Снова и снова, сам не понимая, как, он прокручивал в голове картинки, которых никогда не было. На одних он выглядел решительным и готовым ко всему, на других — сломленным, и это повторялось одна за другой. Это решение он уже принял, а теперь сам заставлял себя усомниться. Взгляд зацепился за асфальт. Черный с крупными прожилками, он остался ко внутренней драме совершенно холоден. Грудь отдавала неприятным жаром, и в глотке совсем пересохло. Он не смог. Не смог победить себя снова. Ной понимал, какой он эгоист, но сердце оказалось сильнее. Действовал ли так вечер почти полное отсутствие энергии, но решение закрепилось. Корнями проросло в теле. Ной поднял голову и глубоко вздохнул. Дверь подъезда подпирал кирпич, и она легко поддалась движению пальцев. Сыроватый запах бетона мазнул по ноздрям, но не задержался. Лестница на первый этаж, красные перила, глухой топот от быстрой ходьбы. Запоздало Ной вспомнил, что его вообще-то не приглашали и что за дверью вообще кроме хозяина может оказаться еще и Луиза. Но все это пришло уже после того, как в подъезде раздался глухой стук пальцев о металлическую дверь.