Разные цветы одного сада

      Стоял удивительно теплый августовский вечер. Из открытого окна девичьей спальни был виден яркий закат, по небу разливались персиковые, алые и сиреневые оттенки, переходящие в еще слабую дымку темных цветов наступающей ночи. Легкий ветер раздувал кружевные занавески, словно паруса, семнадцатилетняя Надя смотрела в садик, прилегавший к дому. В её голове была какая-то приятная пустота, но и одновременно наполненная таким количеством мыслей, что они тут же забывались и появлялись новые. Наде, несмотря на уже третий летний месяц, до сих пор казалось, что она еще учится. Казалось, что в любой момент войдет классная дама и скажет: «Mesdames, commencez vos leçons!» И девочки, вздохнув, нехотя откроют книги…       Но нет, она уже выпустилась, и наконец-то полностью может делать то, что вздумается. Сейчас Надя хочет сидеть у окна, и если через секунду ей взбредёт в голову пойти на речку, никто её не остановит. И это чувство свободы, к которому Надя до сих пор еще не привыкла, так радует её мысли, заставляет ее удивляться самой себе. Мир ощущается по-настоящему бесконечным, и хочется облететь его за секунду! А ведь сейчас есть еще люди со своими заботами, и как же Наде хочется, чтобы им было так же хорошо и радостно, как и ей…       — Надежда Алексеевна, вас барыня в гостиную зовет! — раздался голос ключницы Любы.       Надя помнила Любу с самого своего детства, помнила, как та вечерами рассказывала ей истории, правдивые и сказки, но маленькой девочке это было не так уж важно. Вспоминалось Наде, как Люба гуляла с ней по улицам Петербурга, как заступалась за неё перед новой женой отца, Анной Андреевной. Никто из детей не знал, сколько Любе лет, но казалось, будто бы она была с их семьей еще с самого начала, а может, так и было. До сих пор Надя её очень любила, и каждый раз, когда она видела пожилую, но еще далеко не старую ключницу, её душа наполнялась лаской и воспоминаниями.       — Надежда Алексеевна, так что сказать Анне Андреевне? — вновь послышался из-за двери голос Любы, выводя девушку из её мыслей.       — Да-да, скажи, что сейчас приду. А меня одну звали? Может, ещё кого-то из домашних?       — Там барыня с Алексеем Павловичем сидят, и вас только ждут.       Надя поднялась со стула и, поправив косу, направилась в гостиную. Такая таинственность, разговор только с ней, настораживал Надю, но слишком легко было у неё на душе, чтобы думать о чём-то тревожном. Да и девушка не любила домыслов, которые так и оставались домыслами, а поэтому поспешила спуститься на первый этаж, где располагалась гостиная.       Открыв дверь в комнату, Надя увидела сидящих в мягких бордовых креслах из одного гарнитура с диваном своего отца, Алексея Павловича, и мачеху — Анну Андреевну. На лице женщины, обрамлённом специально завитыми локонами, были видны следы недавнего важного разговора, и в её позе угадывалось невольное волнение, которое та пыталась тщательно скрыть.       — Вы меня звали? — спросила Надя, оглядывая гостиную.       — Да-да, садись вот сюда, — указывая на кресло напротив, ответила Анна Андреевна. — Так вот, зачем мы звали, — продолжила она после недолгого молчания, — вчера нам стало известно, что, к сожалению, Лизонька не прошла экзамены в пансион…       «Знала бы, что такое пустячное дело — не пошла бы», — подумалось Наде. Анна Андреевна замолчала, видимо, ожидая ответа падчерицы, но девушка хранила тишину.       — И мы вот что тут придумали. Ты, Надя, устроишься туда классной дамой.       Надя открыла рот в порыве негодования, но всё-таки решила дослушать до конца. Внутри неё всё кипело — вот так, бесцеремонно, решают, что ей делать, будто бы её желание не значит ничего!       — Устроишься классной дамой, — продолжала Анна Андреевна, будто бы не замечая волнения Нади, — окажешься на хорошем счету у начальства, и тогда за твои заслуги Лизоньку возьмут в пансион без экзаменов, — выложила она и с победоносным выражением лица оглядела сидящих в комнате.       — Вы закончили? — хладнокровно спросила Надя.       — Да, конечно.       — Тогда я считаю ваш план крайне бессмысленным, — начала девушка.       — Как?! — вскочила изумленная Анна Андреевна.       — Дорогая, сядь и послушай Надю, — подал голос Алексей Павлович. Нехотя, его жена села и устремила на падчерицу взгляд, полный раздражения.       — Во-первых, экзамены для того и нужны, чтобы кто-то их выдерживал, а кто-то нет. Во-вторых, «окажешься на хорошем счету у начальства» — как же глупо! Выходит, что я в пансионе должна не следить за ученицами, а, извините за выражение, выслуживаться перед директрисой. Ну и в-третьих, в вашем плане я лишь орудие труда, реквизит, а никак не человек со своими желаниями и стремлениями.       — Ну и какие у тебя стремления? — нашлась Анна Андреевна. — Пансион закончила, а дальше-то что?       — Работать пойду, а может, и дома буду помогать, да и дайте мне пока без планов пожить, я только выпустилась.       — Так вот, хочешь где-то работать, — продолжила Анна Андреевна, проигнорировав последнюю часть фразы, — устройся в пансион.       — Вы, кажется, меня совсем не слышите, а если и слышите, то лишь то, что вам подходит.       — Что ты сказала, повтори! — опять встала из кресла в порыве эмоций мачеха.       — Да, я сказала то, что сказала, — Надя тоже хотела было подняться, но, подумав, что это выдаст её взволнованность, осталась сидеть.       — Ради Лизоньки, куда она пойдет тогда? — вздохнула Анна Андреевна и, в изнеможении опустившись обратно, стала обмахивать лицо ладонью, поглядывая на мужа.       Алексей Павлович чувствовал, что его слова ждут и дочь, и жена, но молчал. Что бы он ни сказал, обидится если не одна, то другая, а обе были ему дороги. Надя не знала своей матери, умершей в родах, а потому вся любовь её сердца была отдана отцу. Всю жизнь она считала Алексея Павловича образцом добродетели, возможно, и не без оснований, он оправдывал детские ожидания, благодаря чему между ними установились трогательно доверительные отношения.       Анна Андреевна, третья жена главы семейства, считалась настоящей красавицей, и в его сердце до сих пор не остыла влюбленность. Правда, всё больше со временем Алексей Павлович замечал тяжесть характера жены, её неумение чувствовать переживания других людей.       Особенно ярко это замечалось в отношениях с падчерицами — старшими дочерьми Алексея Павловича. Нет, Анна Андреевна старалась стать им матерью, но старшая, Наташа, которой было уже шесть лет, когда третья жена отца пришла в дом, невзлюбила мачеху. В отличие от Нади, Наташа помнила свою мать, а поэтому не смогла принять Анну Андреевну. Хотя сёстры были сводными и не особо близки, но такое отношение Наташи повлияло и на Надю. Анна Андреевна, увидев, что не смогла стать им второй матерью, стала считать девочек бесчувственными и обидчивыми, как Алексей Павлович ни старался её переубедить.       Когда Наташа и Надя подросли, мачеха вновь постаралась сблизиться с ними: не очень-то ей хотелось прослыть злой мачехой из сказки. Но она не учла, что они уже не дети. Излишняя ласка раздражала сестёр, и последняя попытка наладить отношения с падчерицами провалилась. До сих пор Надя обращалась к Анне Андреевне на «вы», а Наташа никак не могла определиться, считать Анну Андреевну совсем чужой или нет, от этого страшно стесняясь малейшего общения с мачехой.       И сейчас Алексею Павловичу предстояло сделать выбор, ох, тяжелый выбор, и от этого на душе становилось холодно…       — Alexis, что скажешь? — наконец поторопила мужа Анна Андреевна.       — Я думаю, что это сложное решение, и Наде нужно подумать хотя бы до завтра.       Было заметно, что жена недовольна таким ответом, на её лице читалось: «Ну и что тут думать?», поэтому Алексей Павлович добавил:       — Мы ещё поговорим. Вдвоём.       Надя, услышав в этих словах разрешение уйти, встала, и, попрощавшись, вышла из комнаты. Вслед за ней поднялся и Алексей Павлович, оставив недовольную окончанием разговора жену сидеть одну в гостиной и по инерции обмахиваться ладонью.