Бездорожье

На балконе ветрено, и по полу туда-сюда катается мелкий мусор. Дверь за Гарри захлопывается с громким хлопком. Железная, белая, с теплым подтоном от грязи. Рабочие не разбирались и закрасили ее всю вместе со стеклом, ручкой, замком, так что толком теперь не закроешь. Она бы скрипела и хлопала от порывов ветра, но слишком тяжелая и неповоротливая. Может быть, петли тоже покрасили. — Можно стать новым человеком, если старого не помнишь? Жан мусолит потрескавшуюся губу, думает, за кулаком не видно. Он собирался просто курить и ни о чем не думать. Возить кончиком сигареты по краю пепельницы. Жестяная банка с зазубренной крышкой висит на перекладине пожарной лестницы и дымит, забитая до краев. Воняет жутко, от двери слышно. К ней даже комарье не летит. — Больше ничего не вспомнил? Гарри вертит головой — нет. У Гарри красные глаза, налипшие нитки волос на лбу и сапоги вместо туфель. От хлопка двери он вздрагивает, но это внизу. Проседь старит его еще лет на десять. Если Честер еще раз пошутит, как выглядит трезвый Гарри, Жан отгрызет ему ухо. Без Кицураги сложно. Он просто смотрел поверх своих очков, не поднимаясь из-за стола и говорил что-то. Давил своим «офицер», как каблуком, и все. — Ну по крайней мере с последним отчетом ты справился. — Тебя только работа волнует. Ночная темнота медленно подползает. Скоро они остаются в тесном кольце света от одной лампы. Она висит на стене в круглой клетке из толстой проволоки и гудит. Жан хмыкает. — Трудоголизм — приемлемая зависимость. Социум взрастил, социум одобрил. Помогать людям полезно, нервы успокаивает. Делает жизнь как-то… понятней. Только печень с бессонницей не проходят. — Ты что-то цитируешь? — Тебя, долбоеб. «Долбоеб» в его исполнении звучит почти нежно. Гарри усмехается и мычит что-то неопределенное. Жует щеку, задумавшись. Приемлемая зависимость… Звучит, как будто их можно выбрать. Но Гарри не слишком-то избирательный в вопросах зависимостей, скорее уж коллекционер. — Ты поэтому со мной возишься? Чтобы жизнь стала понятней? Смех Жана похож на предсмертные всхлипы мотокареты, провалившейся под лед. — Извини. — Заебешь, — буднично. Гарри делится подозрением, что он никчемный. Жан закатывает глаза и оставляет голову запрокинутой. Пускает дым колечками, ничего не выходит, слишком ветрено. Брови Гарри и всклокоченные бакенбарды стягиваются к центру лица в жалкой гримасе. Он даже Жана вспомнить не может. Ее вспомнил, хотя не надо было, а Жана не может. А он стоит тут со своими размазанными колечками… Гарри шмыгает носом по-детски, не помня, что у него есть руки и можно вытереть слезы рукавом. — Да, Гарри, мы ужасные, нас вообще нельзя подпускать к людям… — Жан разводит руками — Но кого получше нет, так что… Мокрый взгляд бродит по изъеденной шрамами шее, торчащей из двух белых листьев воротничка. Гарри снова шмыгает. — Думаешь? Жан что-то мычит, сосредоточенно сбивая пепел о край жестянки. — Ты хочешь спасти мир от Серости, еле вспомнив, что это такое. Торсон опять использует клей вместо капель для глаз. У Маккоя очередная ебка с превышением полномочий. Жюдит воспитывает нас двоих, потому что, вероятно, думает, своих уже поздно. Трэнт… ну ты его видел. — А ты? — Я должен был сдохнуть еще лет пять назад. Выживаю из вредности. Голос хрипит как помехи в заброшенном автоответчике. — Мы об этом уже говорили, — заключает Гарри. Жан кивает. — Каждый четверг. Кажется, они уже обо всем говорили. Они стоят молчаливые и усталые, у каждого свой туман в легких. И вокруг еще общий — густой, переполненный всем подряд и пустой одновременно. Слышно ли в нем крики? Можно ли там, как в туманном лесу, искать друг друга на слух? По памяти не выходит… Гарри сползает на пол, по щекам катятся слезы. Он не понимает, о чем плачет. Обо всем, наверное. За помехами все кажется бесконечно далеким, забытым, еще не случившимся. Чем-то не для тебя. Жан тушит сигарету и садится рядом на корточки. Гарри что-то бубнит про конец света, и что помогать бесполезно. Ему и вообще. И Жан хмурится. В его взгляде нет ничего знакомого. Бесконечная пыльная пустыня, остывшая, к ней никогда не дотягивалось солнце. — Знаешь, Гарри… — голос хриплый и тихий. — Людям не нравятся разговоры про конец света. Если они тоже будут каждый день представлять, как когда-нибудь Серь все сожрет, то только зря ебнутся. Это ты, Гарри, превентивно ебнутый — вошел и вышел. — Он тычет Гарри в плечо свободной рукой. — Кто-то должен ходить по бездорожью, пока путь не образуется. — Бездорожье… — рассеянный шепот. — Ты меня понял. Не надо пытаться переехать Эсперанс там, где нет моста. Жан просит больше не ходить в «сраную церковь». Но там в абсолютной тишине можно услышать ответы. Их нужно услышать. Что это, если не бездорожье? Плечи Гарри трясутся от безмолвного плача. Дорога, которую они могут проложить, ведет все туда же. Большое раскатистое облако поднимается, разбухает и рассеивается вместе с городом. Молчание не давит, но в нем тоже рассеиваешься. Гарри боится снова что-то забыть, но еще больше — быть забытым. И он говорит, просто чтобы говорить — чтобы быть — как это все грустно. — Тебе разве не грустно? Он имеет в виду, почему Жан не плачет. Хотя глупо спрашивать, в пустыне не бывает дождей. — Жан? — он зовет сквозь туман, чтобы на него посмотрели. — У меня депрессия, долбоеб. — Жан почти улыбается. — Грустно — это не страшно, Гарри. Страшно, когда ничего. Но тогда тоже не страшно, потому что поздно. Он кивает раньше, чем Гарри успевает спросить: — Да, это тоже из сборника «лучшие песни о смерти». — Страшно, когда ничего, но не у тебя, а… рядом. Они смотрят друг на друга. И Жан делает то же, что и каждый день. Прикуривает новую сигарету и протягивает ее Гарри. В пачке есть еще несколько, но они выкурят одну на двоих. Будут греть общий туман в своих легких и наблюдать за городом. Светить в опустившейся ночи своей клетчатой лампочкой, галогеновыми нашивками на рукавах. Будут шутить про рак легких и кашлять от смеха. Разглядывать силуэты крыш, и не видеть, но знать — там под ними спят люди, спрятанные от дождя.