Метаморфоза

Я вновь растворялся где-то во снах. В своих и в чужих. Когда скорлупа маленького яйца треснула, наружу выполз мерзкий уродливый червь, разноцветная гусеница с кучей ног и мелких волосков на её извивающемся теле. Так появился я. Я тоже был противным, аляпистым, настолько что здорового человека, что бросит на меня неосторожный взгляд наверняка захлестнул бы приступ эпилепсии. Я полз куда-то наверх на протяжении целой жизни и, как и в твоей странной математической задаче, за день проползал четыре сантиметра, а за ночь спускался на три вниз. Но я продолжал упорно ползти, извиваясь, лишь бы не позволить ни дождям, ни ветрам сбить меня с этого нелегкого пути. Наверное будь ты рядом, спросил бы, за сколько дней я доползу до вершины столба, если высота его десять метров. Но тебя рядом не было, оттого мне пришлось самому задаться этим вопросом, а потом обо всём позабыть. В моём сне я был шелкопрядом. Я плел длинную-длинную нить, подобно богине Клото из какого-то древнего пантеона, разве что нить эта была не чьей-то чужой судьбой, а моей собственной. Я не знал насколько длинной она получилась, просто бездумно плёл её дальше. Плёл до тех пор пока не начало клонить в сон: к концу этой жизни, такой короткой и такой одновременно длинной, как и любой другой, я стал желать покоя. Обернув нить вокруг своего некрасивого тела, я удобно устроился в белой колыбели кокона и закрыл глаза. Должно быть, если бы я не сдался так просто, если бы оттянул ненадолго свой отдых, то может сплёл бы такую длинную нить, что одежды с неё сотканной мне и ей хватило бы на всю жизнь. Но метаморфоза была слишком поздней, и не было уже разницы, можно ли будет с этой нити одеть хоть всё население моей новой родины, я не видел смысла сожалеть о том что я оборвал её. Ведь её я уже никогда не одену в новое платье. Никогда не увижу её светлой улыбки, в которой хоть раз не будет горечи. Мой сон во сне закончился, когда мои новые глаза приоткрылись. Я чувствовал себя подобно Грегору, персонажу рассказа, который ты мне как-то читал. Всё мое тело казалось чужеродным, но в рассказе мужчина был превращен в насекомое и страдал, а я же напротив, подвергнувшись той же судьбе, будто бы эволюционировал. Из ползучего нечто я стал шестиногим подобием галовианца, крылатого существа с нимбом, такие жили сейчас на планете празднеств. Я приоткрыл крылья, свои некрасивые белые крылья, на которых не было ни намека на узор, и полетел ближе к темному, почти черному звездному небу. Таким оно было обычно, но чем ближе я был к горизонту, тем больше замечал, что небо вовсе не черное, а звезды на нем не белые. Интересно, есть ли у бабочек сердце? Моё наверняка перестало уже биться.

***

Я проснулся где-то в больнице. Белое одеяло, белое прямо как мой кокон в том сне, согревало мое тело, облаченное в дорогую шелковую пижаму, наверняка сотканную из той самой нити. Я больше не был подобием прекрасного галовианца, я не мог полететь вперед: неподалеку стояла капельница, удерживающая меня в кровати. Всё вокруг приобретало очертания постепенно. Я не считал время. Воспоминания тоже пришли с трудом. Больница оказалась твоей спальней. Капельницы не оказалось вовсе. Я проснулся и наконец вспомнил. Вспомнил, как растворился в тот вечер в беззаботной клубной суматохе, подобно наркотику, что растворился чуть позже в моём напитке. Я вспомнил как отчаянно пытался выплыть из чужих, неприятных мне объятий, но утонул, когда воздух был перекрыт вызывающим лишь отвращение поцелуем, а потом мое бренное потяжелевшее тело погрузилось на самое дно водоема с названием Сон. Я принимал разные формы. Я был насекомым, был пациентом в пустой больнице, был утопленником. И каждый раз, открывая глаза я видел синее звездное небо, в углу которого сияло золотое скопление звёзд, а две особо яркие следили за мной пристально и словно улыбались мне заботливо. Мир будто говорил мне, что я могу продолжать жить, что жизнь не закончилась, когда закончился сон. Мир обнимал меня и наконец, найдя силы открыть глаза по-настоящему, я встретился с темно-синим небом твоих волос, золотым созвездием-заколкой и двумя яркими звездами глаз, в которых блестели слёзы и светилась нежность. Я не знал, почему ты принял меня, оскверненного кем-то другим и такого жалкого. Ты принял меня всего и полностью, не отделяя тело от личности, красивое лицо от шрамов, вечную удачу от израненной души. Должно быть, ты просто был моим миром. Когда я становился яркой цветной гусеницей, ты готов был стать моим книжным червем, хоть и прекрасно знал, что в отличие от тебя я стану бабочкой и улечу далеко-далеко, а ты так и останешься прогрызать до недр очередной сборник по квантовой физике. Когда я был прикован к постели, ты был врачом, что менял флаконы с физраствором, чтобы я мог жить дальше. Ты понимал что я скоро умру, но продолжал эти бессмысленные действия. Когда я тонул, ты доставал мое тело с самого дна и возвращал в реальность попыткой сделать искусственное дыхание; всего-то стоило коснуться моих губ своими. Когда я был Авантюрином, рабом родом с бесплодной Сигонии, избранным эгоистом, никчемным аферистом, да благословленным неудачником, ты был моим Веритасом Рацио, несчастным гением, эгоцентричным альтруистом, чудеснейшим из зауряднейших. И когда ты смеялся так тихо и горько в своем кабинете оттого что тебе не нашлось места среди высших умов этого мира, сердце моё сжалось. Сжалось и в тот же миг опустело, чтобы место твоё отныне было в нём.