Неуместное замечание

Утро начинается не с кофе и даже не с горячих свежеиспеченных круассанов, посыпанных шоколадной крошкой и стоящих прямо перед носом, а с давящей на грудь вины, от которой хочется поскорее отвязаться, но это тягучее чувство плотно впивается в ребра и сдавливает так, что Аль-Хайтам угнетенно выдыхает через нос, нервно поднимая взгляд на Кавеха, что безвольно протирает подушечками пальцев кружку с травяным чаем. «И доброго утра не пожелает, и к круассану не притронется» Мужчина сжимает так со злостью челюсти, что в ушах звенит, прикрывает судорожно веки, но внешне сохраняет абсолютное спокойствие, пусть и с нахмуренными дугами темных бровей. Аппетит уходит ровно так же быстро, как Кавех, только успевший сесть за стол и безучастно рассмотревший лакомства и его любимый чай, который Аль-Хайтам вчера искал по всему городу часа два, тратя драгоценное время на то, чтобы просто уже выдохнуть со спокойствием, а не видеть, как пухлая нижняя губка блондина невинно вздрагивает, видимо, вспоминая его возможно не очень нежные слова о мире. — Я не голоден, — тихо произносит Кавех, не скрывая меланхоличной нотки в голосе, внезапно добавляя следующие слова, якобы невзначай, — Зачем так беспокоиться о другом человеке, если есть и свои заботы, которые нужно удовлетворить в первую очередь? Спасибо за завтрак. — Кавех, — чуть ли не шипит Аль-Хантам, предупреждая о своем недовольстве, но остается за столом, искоса глядя на друга, — Возьми хотя бы с собой в комнату. Да, от одной мысли, что внутреннего перфекционист придется временно заткнуть, мужчина уже не в восторге, но его мысли сейчас занимает только один человек, который чертовски соблазнительно поправляет светлую прядку волос за ухо, слабо улыбаясь уголками губ. В рецепторы бьет сладкий аромат яблок и ванили, исходящий от мягкой макушки Кавеха. — Я пойду, спасибо. — Возьми, — Гений Тейвата с какой-то фантастической скоростью вытягивает отточенным движением небольшой пастельно-зеленый подарочной пакетик, из которого выглядывает верхушка нелепого декоративного деревца, забавно подрыгивающего молодыми толстоватыми листочками взад-вперед, — Подарок. Кавех скептически скрещивает руки на груди, обводит скользящим взглядом напряженного мужчину перед собой, но ощущает, что этот комок нервов — пусть и порой чрезмерно эгоцентричный — скрывает за маской отторжения уязвимость, и сейчас его отчаянные действия навстречу нельзя никак отвергать, ведь возможно впервые в этом скупом на эмоции человеке загорится надежда на мягкость. — Спасибо, я давно мечтал о чем-то, о чем можно будет заботиться, — Лицо блондина становится светлее, а в глазах появляются небольшие искры зарождающегося привычного огонька, — Для меня это очень важно. Ладонь Кавеха обхватывает шнурочки на пакетике, встречаясь с вечно холодной рукой Аль-Хайтама, который внезапно касается пальцами его кожи руки, эфемерно проводя по ней и неотрывно смотря в глаза: — Я хочу, чтобы ты позавтракал. Со мной. — Я сейчас вернусь, только поставлю его в комнату, — Поднимает пакетик с растением, как бы в доказательство этого, и лучезарно улыбается, наконец даруя другу внутреннее успокоение. Кавех удаляется из столовой, взволнованно закусывая губы и скрывая от Аль-Хайтама ликующий крик! О боже, неужели можно добиться от этого человека заботы? Не все потеряно! Выйдя из комнаты, он счастливо заглядывает внутрь пакетика, видя чудо природы с поразительными листиками. Мужчина даже замедляет шаг, судорожно моргая длинными ресницами и наклоняя голову с интересом из стороны в сторону — какие-то они продолговатые, закругленные на конце и весьма странно расположенные, будто вылепленные из пластилина с неравномерной шириной. Это деревце даже больше похоже на суккулент. «Надо бы спросить название дерева, а то вдруг его пересаживать надо в более большой горшок со временем?» — проносится в голове у Кавеха, когда он заходит в комнату и ставит на стол у окна горшочек. Его длинные аристократичные пальцы крутят нового «питомца», пока до мужчины не доходит, что колыхание листьев совсем не зависит от его движений, деревце само воспроизводит колебания. В ту же секунду Кавех ощущает терпкий аромат, он подносит нос ближе к растению и делает глубокий вдох, что в сию минуту наполняет его легкие каким-то неимоверным количеством феромонов, созданных этим растением, что еще сильнее начинает двигать отростками, теперь уже под легкое потрескивание. Ладонь ложится на лоб, Кавех делает шаг назад, щурясь, так как окружение начинает по какой-то причине плыть и пульсировать, дыхание учащается, а ноги не держат. Он закрывает глаза и не понимает, что с ним происходит, ведь в какой-то момент в ушах появляется уже достаточно громкий треск. Крик застывает в горле, когда, открыв с усилием глаза, Кавех замечает, что отростки деревца уже достигли пола, увеличились в размерах и, неустанно дрожа, подползают к креслу, на которое он упал, ослабев. Его тело покрывает испарина, хочется встать, но все, что удается — это только сильнее обхватить подлокотник трясущимися пальцами и нервно заглотнуть вязкую слюну. Особо широкий отросток с неким трепетом томительно долго скользит вверх по его ноге, массируя сквозь ткань брюк своими гладкими холодными стенками напряженные мышцы. Судорожный вздох срывается с порозовевших губ, и Кавех перестает сопротивляться, стоит тупому концу растения вдавиться в наливающийся кровью орган. Сладкая истома захватывает его разум, разносясь волнами по артериям и венам, в то время, как щупалец обматывает его талию, подсаживая ближе к краю и заставляя тихонько проскулить. Кавех кошечкой изгибается, открывает рот, забывая о том, что это могут увидеть, что в его комнате монстр и вообще это все совершенно неправильно, но непозволительно сладко. Все, что его сейчас заботит — это завязывающийся клубок жар внизу живота, вынуждающий подрагивать бедрами при каждом уверенно-усиленном нажатии на чувствительное место следующего отростка, давящего в самую головку. Каждый миллиметр комнаты наполняется сумасшедшим ароматом похоти и желания, пока что беззвучного, выраженного лишь в учащенном дыхании, а отростки растения, осмелев, наконец все доходят до своего адресата. Они разнообразны: и большие, и маленькие; и широкие, и тонкие; и гладкие, и с небольшими круглыми наростами, наталкивающие на нескромную мысль о своем предназначении. Умелые ласки второго отростка заканчиваются, он лишь испускает из своего кончика прозрачную жидкость, пачкая одежду. Кавех успевает издать неудовлетворенный полу-вздох, но тут же в его рот пихается еще один щупалец, уже смоченный пряной на вкус слизью. Мужчина призывно проводит языком по стержню, бурно дергаясь бедрами из-за тоненьких щупалец, которые ловко справились с ремнем и уже вертелись вокруг его эрегированного члена, размазывая предякулят по всей длине. Кавех причмокивает губами, когда позволяет отростку войти в его рот, изучить горячее влажное пространство и влить ту же слизь в себя, не беспокоясь из-за вылезающих волос, ведь растение предусмотрительно поддерживает его пряди, открывая вид на потный лоб и помутневшие от желания багровые глаза. Блондин устало опрокидывает голову назад, позволяя войти глубже в глотку, давится, выпускает щупалец, отчего слюна скатывается по его подбородку. Растение не позволяет ему отдышаться вдоволь, вновь толкаясь в разгоряченный рот, отпуская волосы в знак огорчения, отчего они начинают щекотать щеки. Тоненький щупальца двигаются на члене в резонансе с поступательными движениями бедер мужчины, заигрывающе касаются уретры, но лишь дарят легкое покалывающее ощущение, не залезая глубже. Кавех становится единым целым с этим организмом — двигаясь навстречу, а после, теряяясь в чувствах, пытаясь безрезультатно отстраниться. Все это было припорошено безутешной мыслью, которая не могла остаться без внимания: этот определенно, изнывающий от ласки и касаний, мужчина представлял, что несколько механические поглаживания, проходящие по всему его телу подобно электрическому заряду, очерчивающие подтянутое тело, не принадлежат безликому деревцу, просто выискивающего жертву для сбора нужной ему энергии, а все это удовольствие получает он от того, чьи идет вдохновляли и в то же время приземляли, заставляли почувствовать себя мельчайшей частицей в бренной Вселенной. Щупалец бьет его по ягодице с глухим хлопком, пока другие стягивают брюки с трусами вниз, обнажая бледные, прямые ноги, содрогающиеся от всех вещей, что с ним вытворяют. — Кавех, что такое? Я слышал… — Бледно-зеленые глаза застывают на полуобнаженной фигуре изнывающего друга, Аль-Хайтам сглатывает, когда одна часть его стремится подбежать и уничтожить это растение; а другая — освобождает все те фантазии, которые могли появиться в давно забытых влажных снах. Все же через буквально полсекунды он подрывается с места, выхватывает с комода ножницы, замахивается, но чувствует как те, дорогие ему, руки хватают его, а милый молящий взгляд уставляется прямо на него. Кавех тянет его на себя, пытается поцарапать короткими ноготками, показывая свою привязанность — щупалец наконец покидает рот, позволяя раскрыть то, что так пытается сказать его душа: — Пожалуйста, — Трепещет от каждого движения, голос хриплый, но Кавех не позволяет животному взять над собой вверх, — Пожалуйста, позволь мне ощутить хотя бы такую ласку. Аль-Хайтам отворачивается, нервно дергается, сжимает кулаки, отчего даже растение прекращает свои действия, но не вмешивается. Чертова продавщица в цветочном, уверяющая, что близкого человека можно успокоить только этим подарком. Его серебристые волосы закрывают часть лица, Кавех успевает отойти от действия феромонов, ощущая, скручивающую его тревогу, как вдруг Аль-Хайтам по-хозяйски хватает за подбородок, большим пальцем убирает излишки слюны и впивается настойчивым поцелуем. Они ударяются зубами, но тут же впиваются друг в друга опьяняюще, так, как только им двоим будет известно; так, как им было давно нужно. — Не думал, что ты так нуждаешься во мне, — скалится, охлаждая пресс своими бережными прикосновениями, — Иначе бы обдумал подобные обстоятельства раньше. Кавех не терпит лишних колкостей, тем более, когда его любовник уже готов взять его прямо здесь и сейчас, поэтому он тут же обнимает мужчину за шею, целуя смазанно в мочку уха. Не медля больше ни секунды. Он даже не замечает, как щупальца покидают его тело, каким-то образом преобразуются в мелкие листочки обратно, пока собственнические руки Аль-Хайтама снимают с него рубашку, пока его же губы обхватывают соски, кусают, а после зализывают. Кавех садится сверху на мужчину, обхватывает его член сквозь ткань брюк, отчего второй судорожно сжимает его ягодицы, прижимая ближе к себе. Любуется растрепанными светлыми волосками, распухшими губами, раскрасневшими щеками. — И как я тебе сейчас? — горячо выдыхает прямо в губы. — Счастлив, — Аль-Хантам сначала проводит по небу, пытаясь сдержать весь свой пыл, а после уже добавляет, — Ты прекрасен, когда счастлив. — Тогда хотя бы улыбнись. — В другой раз. Аль-Хайтам скользит пальцем к колечку мышц и, пользуясь растертой по коже слизью, вводит один палец, Кавех тихо стонет, сильнее прижимаясь к партнеру, но тут же насаживаясь сильнее, требуя максимума от момента. Следующие два пальца уже уверенне проникают внутрь, а блондин, ложится на плечо Аль-Хайтама и просто наслаждается тем, что он наконец-то рядом. Кавех все еще сжимает член возлюбленного, но и тот не остается в долгу, возобновляя грубые ласки на его органе. Изводят друг друга до предела, толкаются навстречу, пока наконец Кавех самовольно не растегивает ненужные брюки Аль-Хайтама и без лишних действий насаживается на него. Морщится, вскрикивает, прикусив губу до крови. Аль-Хайтам успокаивающе сжимает его плечо, целует в изгиб шеи, проводит носом по бархатистой коже. — Не торопись, — приказывает, хотя ощущает неимоверное желание обхватить его посильнее и начать вбиваться в податливое тело до потери пульса. Кавех вскрикивает более сдавленно, когда Аль-Хайтам приподнимает его бедра, краснеющие от ревностных синяков от пальцев, а после медленно усаживает, входя на всю длину и начиная осторожные, редкие движения, утопая в них, как в самом глубоком болоте. И сложно разобрать, когда они переходят грань от аккуратной пробы друг друга до размашистых бешеных толчков, громких стонов Кавеха и сдержанных рычаний Аль-Хайтама; когда два тела сливаются в песнь страсти, сдавленных хлопков и горячих поцелуев; но одно известно точно — их ссоры никогда еще не были столь приятными.