Бедный Аякс

— Аякс, догоняй! В кристальной тишине снежского леса разносится звонкий смех девушки и хруст снега под ловкими ногами. Сапоги то и дело застревают в корягах и ямах, не видных чрез белое одеяло, но это только распаляет азарт не быть пойманной. — Аякс, ты спишь? Резче, чем следовало, спрашивает Люмин, стараясь скрыть своё нарастающее волнение за апатичного и вялого мальчишку. Рыжая его макушка, неукрытая ушанкой, выделяется в сюрреалестичном блеске снега и темноте елей. Аякс еле плетётся, и не стараясь догнать свою родную. Он сверлит взглядом землю, сухой мягкий снег. Прямо под ногами проносится заяц-беляк, но мальчишка реагирует с запозданием, подумав только о том, что тот, наверное, бежит прямо в лисью ловушку и того не осознаёт. — Ась? — сипит от долгого молчания Аякс, расстёгивая верхние пуговицы тулупа: волнение пышит в теле жаром, сжигая пути к отступлению. Вспотевшее тело мигом кутает бодрый стоячий морозец. "Заболею. И поделом. Жаль, не сдохну". — Что это с тобой? Ты дольше всех упрашивал меня погостить в Снежной, а сейчас, кажется, не рад мне? — в мыслях Люмин явно выражалась ласковее. — Всё отлично. — тонкие губы кривят бледное лицо в намёке на улыбку. Слезящиеся глаза Аякс поднимает на морозное солнце, сегодня лично с ним неприветливое: будто бы сама Родина-мать обозлилась на своё дитя за предательство всех мыслимых и немыслимых принципов любви. — Весна, весна! как воздух чист! Как ясен небосклон! Своей лазурию живой Слепит мне очи он. Люмин с негодующей улыбкой вопрошает о резкой любви к поэзии. — Красиво читаешь. Так ты просто наслаждался? В Снежной уютнее, чем во всех странах, где я была, честно. Ни одна не обещала мне столько покоя и защиты средь жестоких морозов и ветров. Нигде люди не были так понимающи и спокойны: всегда знают, что посоветовать и сказать. — осторожно выдыхает облачко пара в верхушки заснеженных елей и голых берёз. Мальчишка вдруг встрепенулся и срывается с места, огибая поваленные стволы, ямы и овраги, ни разу не споткнувшись и не посмотрев под ноги. Он несётся быстрее того беляка, быстрее лисы-охотницы, быстрее всех забот и неудач, следующих за Аяксом по пятам с того самого прегадкого вечера, когда он имел несчастие родиться. Как ему ни хочется сейчас взять себя за ржавые патлы и приложить об камень осунувшеесе будто с рождения лицо, он продолжает бежать, впуская в звполненные смогом лёгкие сухой воздух, открывающий в нём второй дыхание. Нет с ним в этот момент ни долга, ни моральных принципов, ни любви, ни чинов и званий – ничего, кроме его биологического начала и самой крохи сознания себя живым хотя бы физически: на моральную дееспособность он уж не надеется, как и все в Фатуи, даже Царица. Резко тормозит, стоя двумя ногами по обеим сторонам некоего окопа. Занесло его в приличную глушь: от ранее пышных деревьев остались голые стволы, даже снегом неукрытые; отовсюду торчат тонкие остатки былой роскоши леса, похожие на сколотые кости, припорошенные для приличия снежком. Что-то распилено, что-то сгнило. Аяксу даже не хочется, чтобы последнее, что видела Люмин на воле, – этот изуродованный клочок Снежной. "Тряпка безвольная. Ни слова поперёк – как скотина молчал". "Я сделал правильно. Не согласись я – согласился бы кто-то хуже". "Я обещал ей защищать её от других. Не хотел никому её отдавать". "...ведь знал, что одним вечером я сам её обижу". — Люмин! Крохотная девчушка несётся прямо к нему, зайцем перепрыгивая все неровности. Даже слезящийся взор видит, с каким доверием и обожанием на него смотрят её тёмные глаза. "Кажется, она много плачет". Оттолкнувшись от мягкой земли, влетает прямо в его объятия, повиснув в них над окопом. В спину Аякса бьёт закатное солнце, подсвечивая фигуру. Девичье тело так расслабленно в его руках. Мокрыми глазами мальчишка находит румяное от холода лицо. Бездумно впивается колючими губами в её, с жадностью запоминает весь рельеф её искусанных припухлых губ. Сердце пропускает пару ударов, кровь отливает от лица. Ладонь, облачённая в чёрную перчатку, медленно тянется в карман тулупа за шприцом. Дрожащая рука поднята на уровень тонкой белой шеи, не закрытой волосами. Аякс, не пряча слёз, отрывается от губ и смотрит в ничего не понимающие и ни в чём не виноватые глаза. — Люмин, я искренне... — иголка шприца протыкает кожу, впрыскивает препарат в шею. — Лжец... — мышцы лица сокращаются в чём-то, похожем на улыбку. Ни единой мышцы у Аякса не двигается, чтобы смягчить падение Люмин, поддержать. Мальчишке это кажется чем-то гнилостным и лицемерным: обрабатывать рану, которую сам и нанёс ножом в спину. Вместо него эту обязанность исполняет земля-матушка, принимая в свои белые пушистые объятия несчастную, которая просто хотела, чтобы её любили. Из кустов сразу же повыскакивали только и ожидавшие этого момента рядовые, с суетливой серьёзностью связывающие противоэлементальными нитями тело. Последним из засады выходит оригинал собственною персоной. Тихий, напоенный силой и превосходством голос, оставляющий в ушах почти что песок от своей сухости, произносит: — Ты едва успел. Краткая замешка – и препарат бы пришёл в негодность. — с стединёнными за спиной руками Доктор прохаживается по месту моральной гибели Аякса. "Он едва не поставил под угрозу всю операцию – и ради чего? Ради того, чтобы почувствовать себя причиной чужих страдания и радости? За пять веков люди остались такими же тривиальными. Глупо созданы. Чайльд тем паче". Колкие глаза в упор смотрят на прожигающего взором, подавно не видящем от слёз, ушедших солдат мальчишку. Дай ему волю – сорвётся с места и бешеным сайгаком побежит за ней. "Тут что-то большее, чем эгоистичное желание обладать ещё не распустившимся цветком. Чайльд бы не бросил его, вкусив вромат: "Авось, кто-нибудь подымет!" Щенячья преданность, не иначе. Нет, конкретно Чайльд глупо создан: ребёнок не понимает, что любовь есть не что иное, как игра с огнём, ведущая к пожару". "И преданность не псовая: на такую необдуманность ради минутного счастья способен только человек. И ведь крестьяне любить умеют!" Чайльд вдруг выпрямился, утёр зло слёзы. Выделывался он или действительно осознал что-то важное – Доктору невдомёк, но заместо былой слёзной мольбы вернуть его ненаглядную ему в глазах его была такая лютая злоба и ненависть, что, кажется, он готов спалить весь мир, чтобы вернуть ту, кому он доверил своё сердце. "Как же, оказывается, мало разницы между Одиннадцатым и Первым номером перед лицом утраты во имя чего-то большего. Ранг не упраздняет нежного и ранимого человека внутри каждого из нас. Царица это знает. Издевается? Выводит на эмоции, ибо своих лишилась ещё давно, питается ими. Да только вот... глаза её не смеются, когда смеётся она". Дотторе облизывает сухие губы, восхищённо и с некоторой гордостью смотря на Чайльда, с вызовом взирающего на небеса и утирающего слёзы-сопли плечом. "Не зря он любимый младший сынок Государыни нашей. В глазах – одно и то же безумие, зовущеесе любовью. Кажется, я сейчас услышу хохот его глаз! До чего доводит эта ненасытная жадность". Широкая сухощавая ладонь поглаживает подбородок, но коченеет, когда Дотторе чувствует, как в носу щиплет. Поток глупых мыслей не останавливает: "Мальчишка просто хотел, чтоб его любили".