в пионовом цветнике

ㅤХохо выдирает из себя цветы. ㅤЭти проклятые ростки, что торчат из её рёбер и предплечий, эти ломкие веточки с плотными листьями, которая она отрезает ножницами; эти проросшие головки пионов – и Хохо выскабливает их, вытаскивает щипчиками, закусив от боли губу, и пачкает кровью кожу, потому то они – неотделимая часть её больного тела. ㅤМара облюбовывает слабых; мара лакомится воспоминаниями и фуршетом из чувств; мара клянётся на крови – на чистой крови Хохо, – что увековечит её имя, а ещё – самое важное – подарит то, чего Хохо так безрассудно и в молчании желает. ㅤМара подарит ей утопию. ㅤЦена – однажды завтрашний день. ㅤЯ бы хотела, думает и выводит карандашиком имя мальчика с волосами цвета льна, забронировать место рядом с тобой на кладбище. ㅤХохо уверена: она умрёт. ㅤУмрёт в тишине своей захолустной комнатушки с выходящим на лес окном. Умрёт в беспорядке: она не чистит зубы уже неделю, она не меняет майку и не ест уже совсем. Хохо умрёт раньше срока, предначертанного кукушкой, потому что не пойдёт в больницу и цветник в её лёгких распухнет и разорвёт мембраны. Болезнь. Опасность. Риск. Причина. ㅤПричина – для того, чтобы ощутит вкус кислого опасения окружающих на языке, перекатить точно шарик аскорбинки и проглотить его ещё сладким. Людям всегда нужна причина, чтобы вспомнить о своих близких, и в этом их смешной донельзя порок, возведённый в абсолют и в трагедию чьей-то личности. Ты закидываешь под язык таблетку, когда говоришь, что устала – человек просит тебя лечь спать до двенадцати. Ты принимаешь вторую: человек интересуется, ела ли ты сегодня. ㅤТы заглатываешь всю баночку. Человек молчит, и ты сплетаешь большой-маленький фарс, в который начинаешь верить сама, а всё потому, что тебе нужна причина получать его внимание. Ты без него не можешь, но – вот парадокс, насмешка – с каждым разом эффект всё слабее. Обезболивающие вызывают привыкание и портят печень; ты теряешь восприимчивость, а ещё в тебе в кишечник запускают корни белые пионы. ㅤХохо улыбается, когда Яньцин держит её ладонь, худую и бледную, с кожей-плёнкой. Через неё видны вены. У Яньцина улыбка ярче звезды Капеллы; Яньцин завязывает волосы на затылке лентой цвета неба в зените солнечном и спускает пряди ивовыми ветвями трепыхаться вдоль скул. Ветер целует ему веснушчатый нос – Хохо в своих в мечтах на грани сна осыпает его своими поцелуями. С нежностью, на которую способны только обезумевшие влюблённые подростки в свои пятнадцать с половиной. На суде перед Богом поцелуи загорятся цветом вишни, и Яньцин попадёт в свой безбрежный рай, ведь его кто-то когда-то любила больше, чем себя. ㅤХохо ждёт не больше, чем ад – с кредитом за ошибки и облекание себя в чужие грехи. Она расплачивается уже при жизни, когда выковыривает из горла скукожившийся пиона лепесток. ㅤМара – болезнь живых, а не мёртвых. И подтачивает она изнутри как через физическое, так и через психическое; мара деформирует днк, переписывает и на клеточном уровне внедряется в полинуклеотидные цепи; мара – швея предсмертной шали долгожителя, она – старушка, ниспосланная воздать за страдания. ㅤИ Хохо отдаст без остатка за шаль иллюзорного счастья всю себя: у неё больше ничего равноценного нет. ㅤХохо не пойдёт к врачу; мара – болезнь живых и она поддаётся купированию. Не искореняется из организма насовсем, зато усмирится, забудет, как рвать органы, если принимать лекарства, и ростки не будут проклёвываться сквозь мышечную массу – мара просто-напросто останется неотъемлемой частью тела, вроде глаз или селезёнки. ㅤТворительница Чумы хотела как лучше, но обрушила на целую нацию мор. Нация научилась бороться. ㅤХохо хотела счастья, но довела себя до исступления перед своим отражением в зеркале. Хохо научилась парировать только собственную значимость в своих же глазах. ㅤХохо сплёвывает пожёванную кучку лепестков в раковину и поднимает глаза – зеркальная копия дублирует движения. У копии под губой кровь, на самой губе – вертикальная ранка от самоистезания зубами. Болезнь раскрыла в Хохо личное психологическое бедствие: вред себе за уродство, за упрямство и тягу к нежности, голодание днями, почти-почти неделю, – и всё чтобы сгубить цветы. ㅤХохо окольцовывает двумя ладонями талию – указательные пальцы близки к соприкосновению. Через натянутую на рёбра кожу вверх, в потолок, наблюдают свежие рассечения, из которых минут десять назад были вытянуты с корнем новорожденные пионы. ㅤㅤТеория падающего домино. ㅤЗаболевание ведёт к неприязни к себе, неприязнь к себе – к прихоти исправления. От исправления недалеко до ненависти, от ненависти – до самого закостенелого отвращения. ㅤХохо отвратительна сама себе настолько, что чешет кожу и моет – чешет и моет по замкнутому кругу, и следы от ногтей разделяют части тела на «терпимо» и «мерзость». Будь у неё пила, то прошлась бы прямиком по этим заалевшим швам, быть может, сшила заново – нитками из непробившихся ростков. ㅤКасание пальцем к животу – прощупываются бугорки завтрашних паразитов, за ночь они продырявят кожу, и утром Хохо рутинно будет расковыривать их в раны, оправдывая себя тем, что всего-навсего не может зацепиться за стебелёк. ㅤОна размазывает слёзы по лицу; Яньцин присылает смешную картинку. ㅤЯньцин дружит с Юньли; Юньли пожимает Хохо руку всякий раз, когда они видятся, и с её теплом в круглые сутки прохладную ладонь Хохо перетекает свидетельство жизненной силы, амбиций и радения за будущее Чжумина. ㅤЮньли замечательная. ㅤОбраз Юньли вытачивается из кобальтового сплава, отмывается водой с родника и выкрашивается в роскошь и знаковые, кричащие оттенки от белого до алого. Хохо бросает на неё кроткие взгляды – запоминает-пожирает детали, вкладывает в отсек под сердечным клапаном, чтобы блюсти эталон. Юньли из тех, на кого хочется равняться во всём. ㅤЮньли её устами заносится в лик исключительного величия. ㅤЮньли — подтянутая, с тонким овалом лица и с ворохом знаний наперевес; Юньли — собеседница что надо, пламя свободы духа и нечто возвышенней среднестатистического человека. Юньли — любит себя. ㅤА Хохо себя не любит — и это ввинчивается ей в затылок. Хохо плачет. ㅤЗависть – порочная эмоция, что подкармливает мару, каждый раз, вспоминая о Юньли, слушая о Юньли и видя Юньли, Хохо незаметно соскабливает с запястий засохшую кровяную корку и побеги. ㅤЯньцин о Юньли говорит как заворожённый. Ей хочется стать Юньли. ㅤЗависть исконно человеческая, но оттого не становится терпимей. В борьбе с ней не выручит даже отрава для сорняков – и вновь клин клином вышибает. ㅤЕда типа «вредная» сменяется на пресловутое Правильное Питание; шесть часов утра – пора спорта, где плие в приседаниях и заполошное дыхание, застревающее в горле вместе с кровяным сгустком; по мере затяжного самоуничтожения – стрижка волос, по линейке приведённая в порядок шерсть на ушах и дуэль пред зеркалом. Говор анекдотами, самоуверенности напускной вагон с маленькой тележкой. Наковальней для ума послужит книга. ㅤВсё ради личности из папье-маше. ㅤРади того, чтобы затоптать себя глубже в могилу, ведь Хохо – не Юньли ни разу, и её это ранит похлеще, чем канцелярский нож. Они мыслят разным категориями; они – ягоды двух полей противоположных биомов; они – дефект и чей-то магнум опус. ㅤИскусственный человек видит в себе изъян за изъяном. Как же больно выдёргивать пионы. ㅤА затем случается август. – Иногда я грущу о несбыточном. ㅤВремя между вторником и средой; с подоконника первого этажа свешаны две пары ног. Сяньчжоу ещё не спит, но уже прогрелся на простынях после кружки молока с мёдом. Яньцин засматривается на суррогатное звёздное небо – считает отрезки между звёздами по периметру Лацерты. Наполовину сонный, разморенный жарой, зато воодушевлённый, ему нет подобия в этом мире и нет слов, чтобы описать его красоту в приглушённом свете из комнаты. Человек из книги – сокровище королей. По образу его надобно писать шедевры кистью и словами, но не за один вздох, а месяцами возвращаясь к работе, чтобы проявить каждую просвечивающуюся жилку и каждый блик чувства на радужке. Хохо любит Яньцина настолько, что готова сгореть и выгореть ради него — написать одновременно и портрет, и поэму. – В смысле? – эгоистично восхищаясь человеком, не забудь о его чувствах. – Ну… Нам говорят, что мы можем быть кем угодно. Сколько угодно и где угодно. Мы верим в эту сладкую ложь, однако когда соприкасаемся с реальностью, то она отталкивает и отвечает, что тебе путь к свободному выбору заказан. ㅤПод дых. ㅤХохо боится даже моргать: спугнёт ненароком чужое откровение. Перед ней Яньцин распахивает грудину и показывает трепыхающуюся внутри слабость. Коснуться бы подушечками пальцев – и показать своё всеобъемлющее понимание. — Мы забываем о том, что у всех разные условия, – она поддерживает тему и поближе к груди подтягивает ногу. Щупает с привычки себя за икру. — Не исключено, что дороги для всех открыты, только вот никто не расскажет, из чего именно эти дороги сделаны и как долго они будут ходить зигзагами, прежде чем приведут тебя к цели. Художнику сложно стать математиком, потому что он не выучил формул и не написал докторскую. Математику художником тоже: он не знает анатомию и из чего состоит тень. — Мечнику сложно научиться показывать спину, когда он поднаторел её прикрывать. ㅤИ это было не о дальних дистанциях на бытийных пути. Хохо теряется в реакции. В солнечном сплетении у неё развивается сорная трава, ставшая в их мире душистым садовым растением. Мальчишка перед ней пытается вывернуть свою плоть. — Я бы хотел стать рейнджером, – пелена загадочности ниспадает, точно крошево звёзд. Яньцин улыбается, – а иногда, редко-редко желание бросить всё и податься в рыбаки. Но я никогда не смогу сделать этого, ведь привязан к защите Лофу Сяньчжоу стальными проводами. ㅤПо наитию Хохо хочет сказать набившее оскомину «следуй за своей мечтой». Только вот Яньцин – подрастающий облачный пёс, ищейка, натренированная вынюхивать поправших закон. Он умеет точить лезвия и ковать стратегию на поле брани, умеет стирать испарину и приносить победу на обухе клинка. Он жил ради этого – и тоскует по тому, что находится за пределами его обыкновений. ㅤВот она – ещё одна трагедия. ㅤА Хохо привыкла жить в страданиях. Ей даже стало казаться, что в кислом горе намного комфортнее, чем в неизвестной стабильности. ㅤПотом они говорили долго. В эти-то потерянные часы и ими люди срастаются так неразрывно и безвозвратно.* ㅤВ череде сумрака Яньцин выступает путеводным светом. Наверное, даже надеждой. ㅤВсё заканчивается, когда Хохо всё-таки выпивает отраву для цветов – и то ли конец её мукам, то ли тому, что растит бутоны на месте лопнувшей почки. ㅤМы роняем якоря на людей, когда хотим почувствовать себя значимыми. Кусаем локти, когда они не понимают наших просьб. Продираем в глотке дырки – и всё ради внимания. Выворачиваем себя кожей вовнутрь и костьми ложимся, лишь бы нас приняли и простили. Ошибаемся. ㅤЕё боль – только её и ничья. Хохо поднимает якорь, ставит кости на место и зашивает живот. Из дырки торчат вытолкнутые лепестки. Так будет лучше. Не для всех – для неё одной, уставшей и запутавшейся в том, как надо жить. ㅤМы умираем даже на свету. Резко, чтобы не передумать.

Хохо не пройдёт к врачу. Хохо не поцелует Яньцина в веснушчатый нос. Хохо не проживёт своё долго и счастливо: ей тошно от имеющегося «сейчас».

ㅤНо только когда отправленное Юньли сообщение с координатами доходит, Хохо понимает: мара не подарит ей ничего, кроме смерти.

Тогда… Зачем я себя никогда не любила?