Средь тихих вод

      Солнце уже уходило за линию горизонта, но количество бумаг на столе не заканчивалось. Аккуратные и изящные руки без конца выводили букву за буквой, не смея запачкать чернилами пространство вокруг. Птицы за окном перестали петь, солнечные зайчики больше не тревожили старые стены поместья. Горела лишь одна маленькая свеча, заливающая теплом раму с чёрной лентой...         Сегодня годовщина его смерти. Никто и подумать не мог, что когда-нибудь весь регион будет скорбить по одному человеку так долго; никто и представить не мог, что новой главой клана Камисато станет жена самого Аято. И я, если честно, до сих пор не могу смириться. Спустя время привыкаешь не спать ночами, ведь Глава должен безукоризненно выполнять все свои обязанности. Но пустоту в сердце ничто не заполнит. Хорошо, что все вопросы социализации и появления на публичных мероприятиях были скинуты на Аяку — вернее, она сама настояла на этом, то ли из доброты душевной, то ли волнуясь за репутацию Поместья. Негоже Главе выглядеть, будто она не спала неделю.         У них всё равно нет права на меня злится. Ни у кого нет права что-либо заявлять той, кто потерял мужа, той, что после очередной бессонной ночи выходит во двор с улыбкой на лице.       Они ведь справятся без меня пару минут, правда? Если что и случится, у них есть Тома. Он явно чувствовал себя не лучше, но ведь это и значило, что он понимал меня лучше всех. Он не выдаст. Я бы обеспечила ему выходной, но он, по всем заветам Инадзумы, вечно отнекивается и работает через боль. Как и я.       Есть такая поговорка: хочешь обмануть кого-то, обмани сначала себя. Скорее всего, сумасшедшими так и становятся. Со всем, что навалилось, не было даже времени скорбеть. Эмоции отступали на задний план, оставался только рациональный толк, но и у него постепенно начинала сыпаться опора. Чаще глаза останавливались на коллекции винтажных вин, спрятанных в погребе Поместья; чаще рука тянулась к мечу Аято, оставленному мною на память — в любом случае, он, наверное, давно уже затупился; чаще мысли уходили не в то русло, смотря на небо, где должен был быть он. Проще говоря, завещание Аято было мне как нож в спину или, скорее, сердце... Но у него была я. А я совсем одна. ...       С каждым новым шагом в груди становилось легче, разум наконец выбрался из оков вечной писанины. Лёгкий ветерок пробирался под кимоно, ободряя своей свежестью. Одинокие пряди спадали на бледное лицо, прикрывая тёмные мешки под глазами. Босые ноги шагают по тропинке к месту, которое так часто снится мне после того рокового дня...       Тень раскидистых ветвей падает под ноги чёрным покрывалом. Тёмное небо сливается с кроной деревьев, отдавая всё внимание водной глади. Вода прохладная, она трепещет, расходясь кругами, когда мои пальцы касаются её, танцуя по поверхности в незамысловатом узоре. На прозрачной поверхности ручья в похожем танце качаются ярко-голубые лепестки цветов, озаряющих каждую травинку. Непорочный ветер остужает горячую кожу, покрывает её мелкими мурашками. Стихия кружит между мощными деревьями, подбираясь ко мне. Опоясывает талию, переходя к шее, которой больше не холодно. Словно ветер — это чьи-то ласковые руки, готовые греть и лелеять. Но также стремительно ветерок улетает вдаль. Я слежу за ним как за зеницей ока, не хочу его терять, не хочу вновь оставаться в колком холоде леса. Как птица, ветер скрывается в тёмном небе, усыпанным тысячами звёзд. Взор возвращается на землю. Мои глаза встречают его.       Белые одежды, сплетённые в низкий хвост волосы — всё, как в тот день. Словно магнит, его фигура тянет меня к себе. Крепкая мужская спина манит обнять, обвить руками торс, вдыхать родной аромат. Не смея ослушаться, я медленно, точно кошка, подбираюсь к образу напротив. В миг фигура оборачивается ко мне лицом. Наизусть выученные черты перебирают воспоминания, подталкивая коснуться, проверить, насладиться. Мои бледные пальцы ведут от губ вдоль по такому же бледному лицу к скулам, потом к бровям, опять к губам. Глубокие сине-фиолетовые глаза смотрят в пустоту, но зрачки направлены ровно в мои. Отвечаю ему таким же прямым взглядом, рассматривая в столь любимых очах каждый блик. — Я скучала, — говорю шёпотом, боясь спугнуть то, что вижу. Боюсь потерять момент, который, казалось, можно пережить только во сне. — Ты сильная, — голос абсолютно такой, как и раньше, — ты справилась. — Я не могу без тебя, — лицо Любимого размывают горькие слёзы. — Я люблю тебя. — Любовь моя, не уходи...       Силуэт расплывается на фоне мрачного неба, но я всё ещё пытаюсь уловить родные черты. Больше не могу увидеть выразительные искры в его глазах, лишь звёзды. Драгоценные черты исчезают, оставляя за собой грозовые облака. — И я люблю тебя.       Колени тянутся к земле, как и всё тело. Слёзы вместе с дождём насыщают землю влагой, призывая жить. Мои ладони, которые он любил целовать, с досадой срывают травинки; по моим щекам, которые он любил гладить, катятся прискорбные слезы; мои губы, по которым он с трепетом водил своими, кривятся в жалкой ухмылке. Дождь создаёт звон, обволакивающий с головой. Тусклая луна монотонно маячит в небе, звёзды всё так же смотрят на меня. Время идёт, пока моё кимоно насквозь не пропитывается влагой и грязью. Моя душа поёт: — Я люблю тебя, Аято.