Сердце Уилсона

В утро, когда все произошло, Уилсон сидел в своем кабинете. За окном стоял один из тех редких деньков, когда никаких обследований и встреч в ближайшие часы не намечалось, и других обязанностей не было, а это обычно значило, что наступало время для бумажной волокиты. Обычно, если, конечно, команда по ту сторону офисной стенки не мешает своим шумом, что по утрам случается довольно часто: Хаус всегда заведен с самого рассвета, если появляется новое дело — даже несмотря на совиные наклонности и ненависть к ранним подъемам. Однако это утро выдается подозрительно мирным: до ушей едва ли доносится тихое бормотание через стену. Уилсон с улыбкой заключает, что либо Хаус еще не соизволил явиться на работу, либо не успел спрятаться и Кадди все же нашла его и утащила в недра клиники. Чуть погодя до слуха доносится слабый удар открывающейся двери конференц-зала, за которым следует бодрый голос Хауса: явно нашел себе дело, думает Уилсон, слыша, как тот приближается к кофейному столику по другую сторону стены, и голос становится громче. Как бы Уилсон ни нервничал от такого воодушевленного настроя Хауса, особенно после его визитов в клинику, не улыбнуться тому, каким счастливым кажется лучший друг, он не может: когда Хаус счастлив, и в его груди разливается тепло. И поэтому он решает в ближайшее время все же отставить тревогу. Команда увлеченно спорит о чем-то, пока голос Формана наконец не становится громче остальных, заставляя снизить обороты. Еще через несколько минут снова открывается дверь, на этот раз гораздо тише, и, вздыхая, Уилсон все же решает сосредоточиться на работе, вновь слыша лишь гул голосов. В гробовой тишине раздается выстрел. Мозг поначалу отказывается воспринимать реальность и верить, что это был именно он, должно быть, это что-то другое, что угодно, пожалуйста… Он замирает: останавливается все вокруг, сердце, кровь в жилах; — и чтобы снова пошевелиться, требуется, кажется, минимум час. Выскакивая из кабинета и заворачивая за угол, он, не замечая ни шокированных, полных ужаса лиц, ни криков, каким-то чудесным образом оказывается у двери. Если пару мгновений назад казалось, что сердце просто остановилось, то сейчас, когда он окидывает взглядом стеклянную стену конференц-зала, оно сжимается и умирает в муках, словно его вырывают прямо из тела. Хаус падает на пол — грудь Уилсона словно пронзает острый нож, отдавая звоном в ушах: в Хауса стреляли. Смутно осознавая, что голова начинает кружиться, он замечает стоящего в углу человека с пистолетом. Тот смотрит на Хауса. Форман, Чейз и Кэмерон застывают вокруг стола: первые двое — с поднятыми руками, а Кэмерон — сжимая сердце. Уилсон сдерживает крик, пробивающий сквозь оцепенение, — взгляд доходит до окровавленной раны, проступившей через белую рубашку Хауса, — на всей одежде и полу тоже виднеется кровь. А сам он лишь дезориентированно поднимает глаза. Онколог задерживает дыхание, смотря на мужчину, направляющего пистолет прямо на Хауса, — тело (и сердце) вовсе перестает слушаться. Второй выстрел. И все, что успевает осознать Уилсон, — безвольно упавший Хаус в момент оказывается в луже собственной крови, — окончательно рушит его мир.

***

Когда он наконец приходит в чувства, на осознание происходящего требуется всего доля секунды — хочется снова закричать от паники и страха, но от нервных метаний по больнице в поисках Хауса останавливает успокаивающая рука, покоящаяся на плече. — Уилсон, ты в порядке? — обеспокоенно выдает Кадди, оглядывая его с ног до головы. Уилсон отчаянно оглядывается по сторонам, замечая, что они сидят в зоне ожидания. Как же хочется, чтобы Хаус вот-вот появился из-за стойки информации и закричал, что это был всего лишь его изощренный розыгрыш, — он такие любит. Уилсон даже не стал бы злиться, ведь это означало бы, что диагност жив. От одной этой мысли легкие и сердце снова пронзает жгучая боль. — Где Хаус? — выжимает он, смахивая слезы с глаз и переводя на Кадди взгляд, полный дикого ужаса, стоит услышать разрывающий сердце ответ. — Его только что отвезли на операцию, — тихо отвечает Кадди, накрывая рукой дрожащую ладонь Уилсона. Говорить то, что стрелок сбежал, она не решается. Уилсон тяжело сглатывает, приоткрывая рот, чтобы что-то спросить, но получается лишь непонятный всхлип — очередная волна страха вперемешку с болью и тошнотой не дает сосредоточиться. — Он хорошо держится, как мы и надеялись, — мягко отвечает Кадди на незаданный вопрос. — Пришел в сознание, пока его везли, — она грустно улыбается. — Просил Кэмерон заставить меня дать ему кетамин во время операции. Для ноги. От этой фразы Уилсон заходится в слезах и смехе: даже при смерти (да еще и без сознания?) Хаусу приходят гениальные идеи. Но гордость и разливающееся по телу тепло быстро сменяются болью при мысли о том, что он может потерять Хауса, больше никогда не увидеть коварную ухмылку и озаренные ярко-голубые глаза. — С ним все будет хорошо, Джеймс, он справится, — утешает Кадди, нежно обнимая, пока Уилсон пытается отдышаться, и тихо шепчет, когда он слегка успокаивается. — По-другому и быть не может. Уилсон смеется, не обращая внимания на боль: все-таки, правда есть правда. Хаус слишком упрям, чтобы… чтобы не справиться. Он сможет.

***

После того, как Кадди с извинениями убегает по делам, Уилсон засыпает в приемном покое: некоторое время он просто молча сидит, не желая ни наблюдать за ходом операции, ни просто сдвинуться с места, пока со смотровой не спускается Кэмерон, успокаивая и принося с собой одеяло. Сообщив, что операция проходит успешно, она грустно, сочувствующе улыбается, легко гладя онколога по спине — он слабо улыбается в ответ, еще никогда не испытывав такой благодарности за ее заботу. И когда она наконец возвращается к остальной команде в смотровой, Уилсону приходит осознание, насколько измотан: свернувшись калачиком на том же диване, на котором проснулся в первый раз, он дремлет, казалось, еще несколько часов. Пока его вновь не будит улыбающаяся Кэмерон, при взгляде на которую сердце Уилсона начинается с надеждой колотиться. — Все прошло успешно. Он в отделение интенсивной терапии, по крайней мере, пока не очнется, — сияя, выдает она. К горлу подступают слезы, но Уилсон их сдерживает, крепко обнимая Кэмерон и направляясь за ней к Хаусу. Кадди, Форман и Чейз уже ждут там, тихо и радостно переговариваясь между собой. Слыша звук открывающихся дверей, они оглядываются, смотря на Кэмерон и Уилсона, который, сам того не замечая, до сих пор сжимает в одной руке одеяло. После быстрой переглядки команда с улыбками на лицах удаляется, — за ними выходит и Кадди, ободряюще потрепавшая его по плечу, оставляя его наедине с Хаусом. Сердце сжимается; тот до сих пор дышит через трубки, а на правой стороне шеи виднеется большая повязка: туда — Уилсон чувствует сильную волну паники и страха при одном воспоминании об этом — как он догадывается, и попали при втором выстреле. Пошатываясь, Уилсон пододвигается ближе к кровати: колени подкашиваются, и к горлу опять подступают слезы при виде лучшего друга, такого израненного и беспомощного. Он, не задумываясь, сжимает чужую руку, вздрагивая от внезапно окутывающего тепла, как вдруг до него доходит, он все еще таскает с собой одеяло, которое дала ему Кэмерон, и, кажется, осознает кое-что еще. Он влюблен. Влюблен в Хауса, пусть и не знает, насколько долго. Он любит его больше всего на свете… а сейчас чуть его не потерял. Уилсон всхлипывает, снова мягко сжимая его руку.

***

На следующий день в палате снова появляются Кадди с командой и — неожиданно — еще несколько коллег и медсестер, которые в обычной жизни, казалось, ненавидят Хауса всей душой — Уилсон искренне удивляется, но вида не подает. Убедившись, что Грег может самостоятельно дышать, врачи наконец убирают кислородные трубки; Уилсон все так же сидит подле койки, отходя исключительно по сильной нужде: Форман, Чейз и Кэмерон наносят ему запасы еды и, к большому смущению (и, честно говоря, радости), одаривают понимающими взглядами. К ночи Уилсон и вовсе выбивается из сил, но все равно отказывается отходить от Хауса: в голову приходит гениальная идея накинуть на себя одеяло и придвинуть стул поближе к кровати, осторожно положив голову к чужим ногам. Наконец расслабившись хоть немного, Уилсон едва начинает было засыпать, как вдруг через несколько мгновений его зовет хриплый голос. — Уилсон? Сердце чуть не выпрыгивает из груди, стоит с надеждой поднять голову наверх. Пусть это будет правдой, пожалуйста. Пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке. И наверху он натыкается на невероятно голубые глаза, нежно уставившиеся на него самого. — Хаус… — надрывисто выдает Уилсон, пуская слезу. Сквозь затуманенную пелену он видит, как Хаус вмиг грустнеет, и чужие пальцы вдруг тянут его ближе к себе за воротник рубашки. Уилсон прижимается к мужчине, обвивая его руками настолько крепко, насколько позволяют раны. Тихо всхлипнув, он утыкается в его плечо, чувствуя на спине успокаивающе поглаживающую ладонь, от которой по сердцу мгновенно растекается тепло. И пусть он знает, что успокаивать кого-то Хаусу чуждо, передать словами то, насколько сейчас это ценно, Уилсон вряд ли сумеет. Стойте-ка. Уилсон нервно сглатывает, с трудом отстраняясь из теплых объятий, и натыкается на вопросительный взгляд Хауса, тревожно хлопающего ресницами. — Я люблю тебя, — срывающимся голосом шепчет он, едва не заливаясь слезами вновь. Хаус удивленно таращит глаза, как вдруг расплывается в ослепительной улыбке и, аккуратно кладя свободную руку на чужой затылок, прежде чем тот успевает что-либо осознать, прижимается губами к губам. Уилсон дает фору слезам, отчаянно, но нежно целуя Хауса в ответ, и зажимает его лицо в ладонях, мягко поглаживая большими пальцами впалые щеки. Спустя, кажется, несколько минут, они наконец отрываются друг от друга, давая себе отдышаться — поджав губы, Уилсон тревожно окидывает мужчину взглядом: вдруг это его состояния это слишком. Считав чужую тревогу, Хаус ласково улыбается и смягчает взгляд, — при ответе на повисший в воздухе вопрос губы онколога начинают мелко дрожать. — Я тоже тебя люблю, — поднимая уголки губ, бормочет он.