Чувства

      Леви ненавидит касания.       Держать свою руку совсем рядом с чужой, случайно ударяться пальцами и прятаться от повисшего напряжения — Эрвин понимает все чуточку больше, чем он сам: не давит, лишь оставляет невесомые прикосновения на шее и огрубевших ладонях, вырисовывает большим пальцем по линиям, а после тянется губами — получает жестокий отказ, схожий с отчаянным «не сейчас». Леви тяжело открыться, показать себя с другой, непривычной стороны. Он видит горящую надежду на дне прозрачных глаз, но такая же прозрачная стена не дает ему стать ближе, позволить зайти дальше пустых разговоров под светом уставшей луны или грубых приказов под раннее утро. Эрвин ждет так покорно, будто у них вся вечность впереди, а не каждый новый день цепляется за последнюю надежду на жизнь.       Леви не хочет чувствовать.       Лишь бы раствориться с шумной толпой и утонуть в куче ненужных дел, сбежать из своего натянутого образа, столкнувшись с жизнью обычных людей. У него долг, он сильный боец и вторая надежда разведкорпуса — или третья, четвертая, пятая, но точно не одна из последних. Первая — Эрвин, и он чувствует в несколько раз больше, никогда с этим не справляясь. Леви молча остается рядом, питая его почти осуществимые мечты, а после привычно забывает о горьких слезах, хорошо скрытых от любопытных глаз других бойцов. Эрвину стыдно, а этот стыд отражается ярким пламенем на исхудалом лице — Леви плевать на его слабости, ведь его собственная находится рядом, спрятав всю давящую боль под образом идеального командира. И он не хочет испытывать к нему ничего, отделавшись от колючей боли после.       — Почему ты остаешься рядом? — Эрвин трет покрасневшие глаза, погасшие от вечного недосыпа и бесконечной усталости.       Леви молчит, но эта тишина звучит громче любых возможных слов. Стоило бы, наверное, оправдаться, выдать хоть что-то или захлопнуть дверь перед чужим носом, никогда больше не появлясь в моменты грязного отчаяния — Леви знает, что его сердце разорвет на мелкие куски, стоит только уйти из комнаты и под утро направиться к себе. Чувствовать больно, знать о своих чувствах — вдвойне.       Леви не боится смерти.       С детства привыкший выживать, а не кутаться под теплыми одеялами, ему никогда не было страшно умирать. Он рвется в бой с титанами и сражается во всю силу, если нужен неопытным бойцам, а после вытирает следы жгучей крови с щек привычным взмахом руки. За его спиной сотни и тысячи павших товарищей, и где-то глубоко внутри он не первый раз винит себя — не успел, не угадал, слишком плохо сражался, не помог — на лице лишь остатки этой грусти, сдавливающей внутри.       — Ты не виноват, — Эрвин не знает наверняка, но понимает Леви слишком хорошо. Как не должен был, как кто-то близкий, родной, но он же таковым и не является в давно запутанных мыслях.       — Я никогда не думал об этом.       Леви отвечает сухо, с севшим голосом и тупым кашлем на конце — капли собственной крови мерзко стекают по холодным ладоням и падают грузом на пустую землю, а Леви летит за ними, с глухим стуком приземляясь коленями. Тело дрожит и не слушается, и тогда он на секунду задумывается, что слишком открыт сейчас. Эрвин подхватывает его, помогает встать, даже пройти несколько шагов. Леви боится быть слабым, но смерти — нет, отпирается слишком резко и еле ковыляет, лишь бы не оставаться таким жалким в потемневших глазах Эрвина. Будто ему есть дело до приевшихся моральных установок. Будто ему не важна только хрупкая жизнь Леви, с каждой минутой все дальше уходящая от него.       Но Эрвина смерть настигла быстрее. Леви знал заранее, просил его подумать головой, а не тупыми, ненужными мечтами, остаться и просто дождаться возвращения с новостями. Эрвин же умнее, опытнее, пошел без руки в бой, и чем это закончилось — очевидно.       Леви, со всей его уверенностью и давно погасшими глазами, боится чужой смерти.       И пускай Эрвин не первый и точно не последний, что-то в этот раз меняется, давит на грудь сильнее, оседая липкой тоской на теле. Он сам сказал ему умереть, оставить все свои желания и саму жизнь позади, пойти на все ради благородной цели, но Леви не только сказал — он убил его своими собственными руками, позволив Армину остаться целым. Это было правильно, нужно, и если не для всех находящихся рядом, то для самого Эрвина точно — для того человека, ради которого он изрезал вдоль и поперек звероподобного, но так и не смог остановить. Он обещал, и Эрвин так безоговорочно верил, что теперь перед глазами плывет от невыполненного долга и разбитой судьбы самого важного человека в его пустой жизни.       Эрвин умер героем, достойным командиром, но для Леви он остается недалеким идиотом, привыкшим следовать только за своими убеждениями. Даже если он его уважает. Даже если он его...

так неправильно и больно.

      Между ними остается лишь непроизносимое «люблю», скрытое от посторонних глаз и оставшееся висеть в нагретом воздухе вокруг. Леви ненавидит молчание, ненавидит затянувшуюся тишину между ним и опустевшим телом Эрвина, оставшегося без души и сознания, ненавидит тупую режущую боль внутри, когда раны не похожи на привычные глубокие, ненавидит свою слабость перед другим смертным, ненавидит оставшееся желание отомстить, ненавидит этот день и презирает собственный выбор, даже если так надо.       Было бы лучше, убив его осколком камня на поле боя — теперь Эрвин приходит во снах каждую ночь, напоминая о оставшемся долге и безграничном доверии к Леви.       — Я ценю твой выбор, — а голос его непривычно далекий, почти неслышный, отражающийся эхом о белые стены пустого пространства вокруг.       Леви задыхается и неуклюже падает вниз, пока безуспешно пытается догнать, дотянуться, коснуться впервые так правильно за бледную руку и сказать что-то, что никогда не мог раньше. Но Эрвин испаряется в плывущих по небу облаках, прячется за пожелтевшими листьями по осени и оседает камнем на дне моря. Оставляет послания через песни птиц и все реже навещает по ночам.       Леви ненавидит боль. Боль, которая с силой бьет изнутри и давит на органы, с особым пристрастием разрезая сердце.       Леви ненавидит Эрвина. Ненавидит, ведь он оставил его. Ненавидит, ведь не смог сказать и сделать так много, что невозможно забыться сегодня или на день позже.       Но все равно любит. До последнего мгновения и глубокого вдоха под мирным небом, озарившем их уничтоженный мир.