Au coude dans le sang

обычный пациент? о, нет, вовсе нет! это явно не про него! ну, ради смеху, сами подумайте, насколько то абсурдно! этот бес хитер, что никогда ты знать не сможешь, когда заточка окажется у твоего дрожащего от страха кадыка.ты будешь заговаривать тому зубы, он будет подставлять свой разум, словно.неважно. затем он заплачет, упадет на мягкий пол, уткнется тебе в колени и будет молчать. зачем-то водить исхудалыми руками по твоим бедрам, затем ты погладишь его по бледной щеке и уйдешь. оставишь того додумывать сюжеты в голове с таким исходом, с которым он захочет сам. а что уж воплотится в реальность — решать только мне. не то, чтобы я имею право быть судьей, но я и не тварь дрожащая, как сказал бы Раскольников. ведь это все на благо и только! это ведь единственный экземпляр. Я всегда знал, о чем он тайно мечтает в своей голове. всегда я знал его сюжеты тех или иных ситуаций, всегда знал о его желаниях. часто в моей записной книжке появлялись различные заметки об этом, про которые я частенько забывал, а затем вспоминал и хмурясь читал. только, зачем это мне надобно? разве я и так не знаю, что тот жаждет меня убить, стать в этой игре судьей? о, нет, я сейчас говорю абсолютно не о Сергее. точнее, о его теле, но.его внутреннем осязании. я знаю, что это абсолютно не является нормой, у него явное раздвоение личности, хотя способности интересующей души не только меня гложут, но и пугающе удивляют, интересуют. Разумовский для меня лишь больной молодой человек, коих я видел за всю свою жизнь миллион раз. он слаб, дурен собой, опрометчив. и все в этом роде. даже если я и имел наглость в молодости с такими что-то иметь кроме деловых отношений, то это была лишь надобность, я знал это точно. точнее, осознавал. сейчас я больше такой надобности не имею, от чего отбор тех, кто мог бы хотя бы коснуться меня, стал намного строже. но, сейчас же интересно совершенно не это? Эта вторая личность — настоящая бесовщина. иначе не скажешь. иногда я думаю, что он — порождение самого дьявола, словно его мать, если она у него вообще имелась, совокуплялась там, в аду. иногда я с пущим удовольствием смотрю на него через призму произведения «Бесы» Достоевского и думаю, что каждый из тех чертов, что имелись в книге, собранны в одной только личности — Птице. такая глупая, детская кличка, но тем не менее, такая загадочная, порождающая невыносимый интерес. что у меня, что и у.него. в последние месяца два, когда я захожу в палату и только успеваю подумать об этом существе, как на меня уже взирают янтарные очи, что смотрят то хищно, темно и опасно, то с больной нежностью, словно я его породитель и господин. нет, насчет «породитель» я плотно обдумывал, не могло ли то быть последствием таблеток и на удивление и маленькое счастье, мой интерес не оправдался. мне не хотелось пичкать того таблетками до пены изо рта, только чтобы видеть эти бесноватые глаза. я почему-то ему доверял. молча наблюдал, стоя в его комнате, даже успевал неспешно что-то писать, а иногда и вовсе сидел рядом, наблюдал за его саморазвитием. он вечно что-то творил на мягкой обивке, первое время пытался ее порвать. я успевал его за этим поймать, осторожно подходил, брал за запястья, спрашивал так спокойно, пытаясь вызвать в нем детскую вину: — Сережа, зачем? тебе не хочется, чтобы твоя комната была мягкой и уютной? Он глядел хоть и хищными глазами, сначала хмурился, удумывал вырываться, но тут же в очах появлялась ожидаемая жалость, вина и стыд. — хочется. хочу, чтобы было мягко. — поджимая губы, цедил он, словно обиженный ребенок — голову разбить хочу. в кровь, в сотрясение. чтобы по самому черепу трещина, блять, пошла. Птица задрожал, на что я отреагировал смято, лишь продолжал держать его руки. я медленно вдыхал полной грудью, а затем выдыхал, слушая, как молодой человек делает также. затем, в его голову снова что-то взбредет и его губы образуют хищную ухмылку. кажется, пора оставить пациента. — Вениамин Самуилович, я хочу сегодня устроить прием. лежать на вашей кушетке, смотреть в ажурный потолок, слушать тиканье часов и говорить вам только пра-а-а-вду.- его спина прижимается к моей груди, что весьма непривычно и смело. я вижу в его глазах что-то такое до боли знакомое, но он никогда не начинал действовать. а тут.прямо-таки решился. наверняка долго думал, как поступить лучше. мои губы лишь образуют слегка видную ухмылку, и я все тем же голосом цедил: — если вас что-то гложит и волнует, мы обязательно с вами поговорим. чуть позднее. достаю медленно небольшой шприц и этот гад чувствует, слышит, перехватывает мою намеченную опытом руку, от чего я тут же собираюсь среагировать, но вот удивление — он сам себе вкалывает успокоительное. он успевает только шепнуть, смотря мне в глаза: — то, что ваши руки по локоть в крови — очень меня заводит. не возбуждает, а заводит помогать вам. быть с вами за одно. вы же подумаете, Вениамин Самуилович? - после чего его глаза снова голубые, глупые и невинные. Разумовский. терпеть его не могу. мои руки тут же отстраняются и я молча покидаю эту комнату. желанную мной из-за того самого, но и ненавистную из-за его настоящего обитателя. быстро оказавшись уже в своей комфортабельной зоне, я наконец расслабляю плечи, поправляю съехавшие очки. за огромными окнами льет печальный ливень, хотя меня он никогда не разочаровывал. лишь возбуждал к чему-то интересному, например, разбору мыслей своих же пациентов или прочтению еще одной книжки русской классики. суровой, но любимой. присаживаясь на подоконник, мой взгляд молча и многозначительно наблюдает за падающими каплями воды, что создают весьма приятный шум. зашедшая помощница даже не заставила меня отвлечься на нее, ведь она никогда меня не интересовала как объект возжелания. порой, она и в прямь думала, что она мне небезразлична, от чего я стал более холодно к ней относиться. она явно печалилась, что вызывало у меня лишь злобную самовлюбленность.