Главное

Их разрывало на части, когда они находились рядом. У каждого болела душа и хотела туда, обратно, стоило оказаться далеко друг от друга. Изуку ломал себя раз за разом, лишь бы видеть, что Кацуки счастлив. Действительно счастлив. Что не мучает себя ворохом мыслей, унижений, ужасных воспоминаний. Изуку клялся ему в слезах, что готов на всё, пока его любимый Каччан снова и снова разрушал себя изнутри. Терпел, не понимал, не чувствовал. Кацуки боялся боли. Но боли душевной. До противного комка в горле, до следов от ногтей на ладонях, до срывов и бессонных ночей. Он учился это принимать, но бывали дни, когда Изуку казалось, что Кацуки каждый раз заново начинает свой путь. Иногда ему хотелось кричать от безысходности. Если честно, кричать часто хотелось им обоим. На себя в отражении зеркал, друг на друга при ссорах и во время драк. А Кацуки... Кацуки терпеть не мог одну ужасную зависимость Изуку. Она была опасна, пугала, расстраивала, злила его чертовски. Он смотрел на шрамы, уже зажившие и весьма новые, на чужих руках и бедрах, и чувствовал, как тошнота подступает к горлу. Он никогда не был слабонервным, даже в самом маленьком возрасте, но это... Это пробуждало в Кацуки животный страх. Отвращение. Гнев. Ему хотелось выпотрошить Изуку, вспоров брюхо от подбородка до паха, вскрыть черепную коробку и долго копаться в мозгах, пока не найдет то, что отвечает за этот механизм. Изуку так «справлялся со стрессом», хотя никогда по итогу не уменьшал его, а лишь в истеричном приступе вредил сам себе. И Кацуки смеялся. До слез из глаз и трясущихся пальцев. Смеялся, смеялся, смеялся. Но так ненавидел эту несправедливость. Изуку всю свою гребаную жизнь спасает других, ставит в приоритет других, а собственную жизнь хочет отнять за любой проступок. Даже если он вовсе ни в чем не виноват. Кацуки правда пытался отучить его. Ругался, кричал, дрался с ним, оказываясь как победителем, так и проигравшим. Он умолял и угрожал. Изуку лишь доверчиво жался ближе в объятиях, обещал перестать, зарекался, мол, больше никогда, Каччан. А после Кацуки заставал его с лезвием в руках, с новыми шрамами, с кровавыми бинтами на запястьях. И эта беспомощность душила своими холодными когтистыми лапами. Он боялся за Изуку. Боялся, что однажды тот перейдет все границы и надавит чуть сильнее, сделает порез более глубоким или вообще решит свести счеты с жизнью и пройтись лезвием вдоль от запястья до локтя. Кацуки не знал. И его это убивало. Иногда все их проблемы замечали окружающие. О, как же волновались родители. Но они оба так страстно заверяли каждого, что все в абсолютном порядке, что даже сами верили в это на какое-то время. Они ведь связаны. Их души — это части одного целого. Может, оно и правда было таковым. Может, они действительно были предназначены друг другу, а их судьбы обязательно должны были пересечься однажды. Но какой ценой им доставалась эта связь? Сколько они заплатили на самом деле за то, что их души были одним целым? Они оба заплатили жизнью. Здоровьем, жизнью, ссорами, драками, любовью и нежностью. Их союз был с двух сторон заключен в многоточия. Кацуки не мог без Изуку, а Изуку не мог без него. Рядом им часто было больно, но так по-родному, когда вдали друг от друга сердца тосковали по одному единственному человеку. Такая дикая привязанность на грани с одержимостью не могла никому принести ничего хорошего, но это стало неразрешимым вопросом. Это была точка невозврата. Никакой другой жизни им было не нужно. Только так — вдвоем, поломанные внутри и снаружи, пытающиеся выжить и не сдохнуть окончательно. Каждый делал это по-своему, молясь, чтобы другой был счастлив. Они были. Они точно были счастливы. И остаются сейчас, несмотря на то, что души давным-давно слились в нечто кровавое, сырое и темное. Они ведь вместе. Это ли не главное..?