Судьба штурмана

      Погода вторую неделю стояла сухая, но теперь небо затянулось лоскутным одеялом стальных туч, поминутно угрожавших если не дождём, то по крайней мере мелкой моросью, которая осенью становилась раздражающей обыденностью. Из людей, собравших у обрыва жидкую компанию друзей и знакомых, кто-то, недовольно морщась, поглядывал вверх, будто погода была единственным, что их сейчас волновало, но не она. Она стояла прямо и спокойно, неподвижно глядя на священника, читавшего молитву. Её бесцветное платье, прикрытое тёмным шерстяным платком, трепал лёгкий, но безжалостно колючий ветер. Дочь держала её за руку и тоже старалась выглядеть храброй, а сын, младший из двух детей, прижимался к ней, обнимая за пояс. Смоллетту до дрожи в коленях хотелось подойти сейчас, но он твёрдо решил дождаться конца церемонии.       Прячась от посторонних взглядов в тени одиноко стоящего на краю кладбища дерева, он чувствовал себя преступником. Мешаться с толпой Смоллетту не хотелось, поэтому он терпеливо дожидался своей очереди выразить соболезнования вдове, будто имел на это право. Будто тоже был другом или хотя бы знакомым. Странно было сомневаться в этом после всего, через что они прошли вместе, но сейчас он впервые за столько лет вдруг разуверился. Впрочем, вероятно, именно во времени дело и было. Знал ли он, кем на самом деле был виновник всего этого мрачного торжества?..       Люди стали постепенно окружать свежевырытую могилу. За их спинами Смоллетт не мог разглядеть гроб, который теперь опускали в землю, но знал, что богатством убранства он не отличался, как и уже поставленное надгробие, вырезанное из обычного булыжника. Смоллетт вновь перевёл взгляд на женщину, державшую за руки детей и почему-то не вступившую в круг тех, кто закапывал яму, и наблюдавших за этим, словно ей в той тесноте просто не хватило места — как и ему самому. Она не была одета в чёрное, цвета её юбки можно было назвать разве что мрачными и неприметными. Смоллетт подумал, что в её семье когда-то царило неутихающее веселье, в котором для скучной одежды просто не было повода, а покупать что-то новое для похорон, как на праздник, вдова не стала. Но скоро ли она теперь снова наденет что-то яркое?..       Когда перед грубо вытесанной могильной плитой образовался неровный земляной холмик, гости, которые не были заняты обсуждением покойника друг с другом — кто-то даже смеялся, вспоминая его проделки, — стали подходить к его жене, чтобы сказать ей что-нибудь ободряющее. И тогда Смоллетт вышел из своего укрытия и медленным шагом двинулся к ней. Народу почему-то собралось немного, но это означало, что его очередь подойдёт скоро.       Женщина с полной горечи улыбкой кивнула только что отошедшему от неё моряку, державшемуся с капитанской гордостью, после чего её влажный взгляд упал на лицо Смоллетта. Её болезненно сведённые и подрагивающие брови удивлённо скользнули вверх, сжатые бледные губы разомкнулись, она заправила за ухо прядь волос, вырванных ветром из тугого пучка. Дети наградили его напряжёнными, хоть и любопытными взглядами.       — Мистер Смоллетт! — Ни возраст, ни траур не лишили её голос прежней звонкости и мелодичности. Однако теперь в нём отчётливо слышались рвущиеся наружу рыдания. — Не ожидала вас здесь увидеть. Столько… столько лет прошло… А вы ничуть не изменились.       Смоллетт выдавил из себя подобие улыбки, натянутой и фальшивой, чего он никогда раньше себе не позволял.       — Вы мне льстите, мэм, — ответил он. — Если только вы не имели в виду, что я такой же старый, как и в нашу последнюю встречу. — Он тяжело вздохнул, виновато опустив голову и глядя на вдову исподлобья. — Я должен извиниться за то, что навещаю вас вновь лишь теперь и по такому печальному поводу.       Впрочем, Смоллетт уже знал, что она ему ответит. Как-то раз ему в руки попался сборник ирландских сказок, в нескольких из которых рассказывалось про жену архитектора по имени Гоб. Женщина эта отличалась поразительной мудростью и в каждой истории выручала своего мужа из разных передряг. Смоллетт ещё тогда подумал, что вдова, стоявшая перед ним теперь, не уступает в проницательности жене Гоба.       — Людские пути расходятся, и нам не стоит друг друга в этом винить, — произнесла она.       Смоллетт кивнул. Эти слова прозвучали так, будто он стоял на пороге дома, желая войти, но хозяйка отказывалась впустить его, при этом не говоря об этом прямо. Смоллетт знал, что это не так, но должен был услышать подтверждение.       — И всё же позвольте мне предложить вам кое-что в знак памяти о нашей дружбе с вашим мужем и, возможно, с вами.       Он сунул руку в карман и вытащил оттуда увесистый замшевый мешочек, в звоне которого при каждом движении можно было угадать золото. За двадцать лет он полегчал лишь незначительно, и Смоллетт не знал, что это говорило о его образе жизни — то ли он слишком редко выходит из дома, то ли просто продолжал придерживаться привычной строгости во всём.       Вдова, судя по тому, как округлились её глаза, узнала мешочек — у всех, кто когда-то побывал на борту шхуны «Испаньола», были такие же или очень похожие. Несколько оглушительно безмолвных и мучительно долгих секунд она молчала, глядя то на Смоллетта, то на его долю сокровищ, привезённых с острова.       — Это… очень любезно и благородно с вашей стороны, мистер Смоллетт, — выговорила она наконец, — но боюсь, я не могу принять столь щедрый подарок. Мы привыкли справляться сами. Эйб оставил нам кое-что. Он был… — Её голос дрогнул. — То, что он покинул нас, не значит, что он был плохим человеком.       Миссис Грей замолчала, прижав руку ко рту и отвернувшись, чтобы успокоиться. Дочь коснулась её плеча, обеспокоенно глядя на неё, но ничего больше не могла сделать.       — Я знаю, — быстро сказал Смоллетт. — Я и не имел в виду.       Смоллетт не надеялся на согласие, но и уговаривать её он не собирался. Он знал, что и Грей, и его семья были сильными людьми, которые могли за себя постоять, и это предложение он сделал отчасти ради того, чтобы успокоить свою совесть.       — Я только не могу понять… — снова подала голос миссис Грей, — что произошло. — Она вдруг резко перевела пылающий взгляд, полный мольбы, на Смоллетта, и он невольно вздрогнул. — Если вы знаете хоть что-нибудь, прошу, расскажите, почему он так… что с ним произошло?..       Смоллетт тяжело вздохнул и, немного помедлив, мягко положил руки ей на плечи, поплотнее закутав в платок.       — Сожалею, мэм, в последние годы мы общались очень мало, так что, боюсь, я знаю меньше, чем вы, — скорбно отозвался он. — Если бы я знал, я бы сделал всё, чтобы ему помочь.       Вдова кивнула, сглатывая слёзы и протирая щёки, уже успевшие намокнуть. Дети прижимались к ней с обеих сторон, и она крепко обняла их, слегка подрагивая то ли от ветра, то ли от озноба, вызванного чем-то ещё.       «Может быть, в этом и дело? Ты оставил его без присмотра».       На языке у Смоллетта стало невыносимо гадко — то была горечь ругательства, которое ему почти безудержно хотелось выплюнуть, чтоб все вокруг услышали, но он не мог, не перед этими людьми.       — Надеюсь… — хрипло заговорил он снова, затем судорожно сглотнул и, коротко откашлявшись, продолжил: — Надеюсь, вы не станете возражать, если я всё же отдам вам кое-что, что принёс сегодня с собой.       Миссис Грей неуверенно кивнула, когда Смоллетт сунул руку за пазуху, вопросительно глядя на неё, и только тогда он достал два свёртка, обмотанных обрывками серого ситца — один маленький, помещавшийся в ладонь, второй длинный и продолговатый. Первым делом он повернулся к дочери Грея, которой, по его приблизительным подсчётам, уже исполнилось порядка шестнадцати. Та выпрямилась, будто стараясь больше походить на мать.       — Луиза, да? — обратился к ней Смоллетт, стараясь смотреть открыто и приветливо. Получалось, как всегда, не очень. — Ты, должно быть, не помнишь меня. — Стоило ли ещё раз ей представиться? Фамилию она уже слышала в предыдущем разговоре, а имя… Смоллетт едва заметно кивнул сам себе. — Меня зовут Александр. Мы с твоим отцом дружили. — На самом кончике языка вертелось слово «когда-то», но Смоллетт удержал его. — И я надеюсь, часть его наследства тебя хоть немного порадует.       Он развернул маленький подарок. У него в руках оказался крупный непрозрачный зелёный камень — змеевик или нефрит, Смоллетт не знал точно, — оплетённый серебряными веточками вереска. Он поднял украшение за обыкновенный кожаный шнурок и с трудом открыл покрывшуюся патиной застёжку.       — Он подарил мне его когда-то в знак благодарности за то, что на самом деле не было моей заслугой… — продолжил Смоллетт, опустив взгляд, затем горько усмехнулся и снова взглянул на мисс Грей. — В общем, мне стоило вернуть его в вашу семью уже давным-давно. Думаю, твой отец был бы рад, что теперь он у тебя.       Несколько мгновений девочка со слезами рассматривала кулон, затем бросила вопросительный взгляд на мать, после чего подняла подбородок, позволяя Смоллетту защёлкнуть замок украшения у неё на шее. Тяжёлый камень упал ей на грудь.       — Спасибо, сэр, — сказала она тихим голосом.       Это были первые её слова, произнесённые в присутствии Смоллетта. «Сопрано, кажется», — как-то невзначай отметил он. Грей всегда любил музыку, жена его тоже, должно быть, и Луиза увлекалась пением. Интересно было бы её послушать…       Болезненно улыбнувшись мисс Грей, Смоллетт повернулся к её брату, хмурый вид которого не изменило даже любопытство. Он был гораздо младше Луизы и по-прежнему крепко обнимал мать, пряча глаза. Смоллетт опустился перед ним на одно колено.       — А с тобой мы, кажется, не знакомы. — Он протянул мальчику руку.       Тот ответил не сразу. Несколько секунд он с легким испугом во взгляде смотрел на Смоллетта, затем посмотрел на миссис Грей, будто спрашивал разрешения. Та кивнула и ободряюще улыбнулась.       — Джек, — наконец ответил малыш и неуверенно вложил маленькую ладошку в руку Смоллетта.       Смоллетт кивнул. Затем снял ткань со второго свёртка. Серое небо отразилось в потускневшем лезвии старого кортика. Рукоятку украшало кожаное тиснение, на гарде виднелась серебряная филигрань — это не было обычное оружие, которое выдавали всем матросам. Миссис Грей слегка приподняла бровь.       — Его твой отец получил, когда пираты на нашем корабле подняли бунт и нам всем пришлось защищаться от в несколько раз превосходивших нас сил, — продолжил Смоллетт, протягивая кортик Джеку. — Помощник плотника Абрахам Грей тогда проявил себя как храбрый и верный своему долгу боец. Возможно, именно его действия тогда спасли нас всех. — Он внимательно посмотрел на мальчика, который рассматривал клинок, не прикасаясь к нему. В его глазах блестели слёзы и что-то ещё яркое, но странное и неожиданное, чего Смоллетт не мог определить. Он вздохнул. — И я хочу, чтобы ты постарался об этом не забывать. Я понимаю, что сейчас тебе… — он бросил короткий сочувствующий и слегка виноватый взгляд на Луизу снизу вверх, — вам всем может казаться, что отец вас бросил, но я могу поклясться жизнью, что если тот человек, которым Эйб Грей был, — он положил кортик себе на колено и одной рукой коснулся подрагивающего плеча Джека, а второй взялся за холодную — почти такую же холодную, как и у Грея — ладонь его сестры, — ушёл из жизни, то увело его нечто гораздо более сильное, чем мы все можем себе представить. Впрочем, — Смоллетт тяжело вздохнул и, будто что-то вспомнив, отпустил детей, — у вас есть полное право злиться, если вы этого желаете.       — Я не хочу, — вдруг сердито ответил Джек. Затем он взял в руки оружие и после некоторой возни засунул его себе за пояс. Конец клинка доставал ему почти до колен. — Но я так… — Мальчик шмыгнул носом и продолжил сдавленным голосом: — Так скучаю. Прошло всего три дня, а он как будто уже месяц в плавании.       Смоллетт ответил слабой усмешкой.       — Я не видел его уже больше двенадцати лет…       — Вы не его ребёнок, — ледяным тоном возразила Луиза.       — Луиза, — строго одёрнула её миссис Грей. На последней ноте её голос треснул.       — Всё в порядке, она ведь права, — махнул рукой Смоллетт. — Я лишь хотел сказать, что понимаю ваши чувства. Хотя бы отчасти. — Он повернулся к миссис Грей и увидел, что по её щекам тянутся две блестящие дорожки, которые она в этот раз не стала стирать. Внутри у Смоллетта всё сжалось. — Если я могу чем-то вам помочь, только скажите. Для вашей семьи я готов пойти на многое.       Миссис Грей сделала шаг к нему.       — Заходите к нам чаще, а не раз в двенадцать лет. — Она растянула губы в улыбке. — Просто так, на чай. Не за помощью.       Смоллетт с готовностью кивнул:       — Зайду.       Он внезапно подумал, что если он и зайдёт, то максимум один раз, чтобы только выполнить обещание. А ведь в начале разговора сам хотел услышать, что для миссис Грей он желанный гость или, по крайней мере, не противен ей.       — Я благодарю вас за визит и за все ваши слова. — Она взяла сына за руку и обняла дочь за плечи. — До встречи, мистер Смоллетт. Идёмте, ребята, дома нас ждёт много работы.       Когда миссис Грей с детьми покинули кладбище, Смоллетт ещё некоторое время смотрел им вслед, будто ожидая чего-то, и, как ни странно, дождался. Прежде чем окончательно скрыться из вида, девочка — хотя странно было всё ещё называть её так — выпуталась из объятий матери и задержалась на секунду у поворота, обернувшись в его сторону. Её лица Смоллетт уже не мог разглядеть, но ему почему-то показалось, что смотрит она не на могилу отца, не на море за обрывом, а именно на него. Её тёмные рыжие волосы выбились из свёрнутой в пучок косы и развевались на ветру, как корабельный флаг на вершине мачты. Постояв немного, она услышала оклик миссис Грей и поспешила догнать семью. После этого на пустыре не осталось никакого движения, кроме колыхания сорных трав и редких полевых цветов.       Смоллетт подошёл к могиле и прочитал надпись на надгробии. «Абрахам Патрик Грей, — гласила она, — муж, отец, штурман, друг». «Его второе имя — Патрик», — поджав губы, подумал Смоллетт. Эта деталь была такой банальной, что заставила его разозлиться. Будто всех ирландцев звали одинаково, и тот, кто тогда спас его и его подчинённых от гибели на чёртовом острове, не был особенным даже в этой мелочи.       На вершине земляного холмика Смоллетт заметил охапку свежего вереска. Должно быть, его принесла миссис Грей. Что ж, по крайней мере одно он о покойнике знал правильно.       — Что ты натворил, Абрахам Грей, — фыркнул Смоллетт, угрюмо глядя на буквы его имени. Больше обращаться было не к чему. — У тебя ведь всё было — дом, семья, карьера, друзья. Всё, о чём мечтает каждый.       Смоллетт осёкся. Свои мечты он редко принимал в расчёт, когда делал такие обобщения — словно не считал себя человеком, а, скорее, китом или морской черепахой, но уж точно не тем, кто мечтает о семье или о чём-то похожем. Так может, и Грей в тайне ото всех всю жизнь желал чего-то совершенно иного?..       Матросы не рассказывают о таком своим капитанам. Мужчины не рассказывают о подобном своим жёнам и детям. У Смоллетта не было и шанса узнать об этом — он ушёл из жизни Грея уже давным-давно.       Правильно она сказала — дороги расходятся и некого в этом винить. Но почему? Почему некогда близкие друзья, которых многое связывало вместе, вдруг стали отдаляться? Почему Грей взялся за бутылку и бросил семью и любимую работу? И почему?..       Поёжившись на холодном ветру, Смоллетт подошёл к обрыву и уселся на край скалы, свесив ноги вниз. Под подошвами сапог вместо твёрдой земли теперь бурлило беспокойное море. Он перевёл взгляд на россыпь мелких точек на воде — в порту на якоре стояло множество судов разных классов. Несколько имевших неосторожность поднять паруса теперь поспешно сматывали их обратно. Сознание дорисовало в их гуще ещё один — ладно построенную шхуну, полностью готовую к отплытию, команду у неё на борту. Среди экипажа ярко выделились рыжеволосый помощник плотника с ножевым порезом на щеке и вечно пьяный штурман — слишком разные, чтобы думать о них вместе. Но Смоллетт всё же подумал.       Только сейчас он вспомнил, что у Эрроу тоже был шрам на лице — рваная рана тянулась от щеки до линии подбородка с правой стороны. Кажется, это он получил битой бутылкой в трактирной драке, ничего удивительного. Похожий шрам был у Билли Бонса — штурмана капитана Флинта, тоже погибшего от выпивки самым первым из этого глупой троицы.       — Это какое-то проклятье, — вздохнул Смоллетт, устало протерев глаза.       Три штурмана, связанных с картой Флинта, три шрама на щеках, три подозрительно похожих смерти. Смоллетт усмехнулся и помотал головой. Как моряк, он не должен был винить себя за излишнюю суеверность, даже если раньше никогда за собой такого не замечал. Похоже, старость брала своё. И всё же он прекрасно понимал, что вся эта мистика была не более чем простым совпадением, от которого ему вдруг стало скорее забавно, чем печально.       Воздух вокруг Смоллетта неприятно сгустился, так что дышать стало тяжелее. По его треуголке забарабанили капли мелкого дождя.