Being irrational

Сейчас, со временем, мысль о том, что воспоминания действительно поддаются некой коррозии, прочнее укореняется в сознании. Появляются основания так считать. Однако Осаму как сейчас точно помнит - Чуя перешел к ним на втором году средней школы. Не в начале года. Накахару зачислили где-то в декабре.  Выкуривая вторую сигарету подряд на, как принято уже говорить, «их» месте, Дазай томится в приятных воспоминаниях о тех далеких беззаботных днях, по-глупому улыбаясь. Так, как он, скорее всего, улыбается в последний раз: все еще слегка по-ребячески, нелепо поджимая верхнюю губу, оставляя ту родную рыжеватую теплинку в груди незатушенным угольком. Возможно, это еще ему аукнется.  Вероятно, он уже не пожалеет.  Двенадцатое декабря - день, когда Осаму впервые увидел его. Третим уроком была осточертевшая физика, которую шатен неисправимо ненавидел. В целом, преподаватель был тоже не ахти. Юичи Мацуно - пятидесятилетний деспот, наивно полагающий, что его предмет на отлично знает лишь сам Исаак Ньютон. В знаниях остальных, а вернее в их отсутствии, он был необратимо убежден со дня знакомства.  Директор редко - почти никогда, занимался адаптацией или хотя бы представлением новеньких, забредших в их учреждение. Однако в то утро он заявился на порог Мацуно-сана с низеньким рыжим парнишкой подле него. Тот был весь колючий, едкий и к тому же приятно-смазливый. Да и моська у него, признаться, была до ужаса нахальная. Дазаю даже показалось, что долго он тут уж точно не продержится, - прилизанный образ натянут донельзя. К концу первого занятия Чуи в стенах их школы были сделаны ставки. К концу этого же урока Осаму был унижен и пристыжен: Чуя все занятие вел себя показательно. Прямо таки образцово-отвратительно. А еще этот же буйный мальчишка стал любимчиком старика Мацуно. "Ебаный стыд", – то и дело крутится на уме. Дазая не то, чтобы не устраивает такое положение дел, - он в бешенстве от факта, что все все идет диаметрально противоположно его ожиданиям. –Накахара Чуя, верно? – словно натягивая улыбку Чеширского кота, шатен лукавит. Это его уже вторая попытка пообедать за счет школьных игр и ставок на новенького. Уже в паре метров от них за всем происходящим мандражно наблюдает Дазаевская компания, наполнение коей включает в себя и ровесников, и старшеклассников. Последние, к слову, начали потихоньку заручаться авторитетом Осаму еще в прошлом году, едва ли тот вообще попал в среднее звено. Затем, месяц за месяцем - новые люди, новые успехи, новые отличившие его моменты. Ныне факт того, что Дазай - бесспорный лидер этих стен, не был ни для кого секретом. Предельно ясно и то, что в их реалиях главенство одного из теперь ограничивалось лишь вопросом времени. –Допустим, – Чуя с неприкрытым пренебрежением выгибает бровь, и тут у Осаму просто чешутся кулаки, чтобы прописать ему по милой мордашке двоечку. Да так, чтобы больше и вовсе неповадно было раскрывать свои любопытные глазенки.  – Так вот, Чуя-кун, – все же мурлыкает шатен, взглядом по миллиметру исследуя новенького, – будь милым. Ну, поработай личиком. Не глупенький же.  Дазай в конце концов не сдерживается, - да он, признаться, и не хочет, - подмигивает, вовремя подливая масла в тихое пламя ненависти меж ними. Чуя серьезно смотрит на него с минуту, а затем не удерживается и заливается смехом. Звонким таким, живым и сопутствующе необыкновенно высокомерным. Таким, словно ни Дазай, ни его репутация для рыжего не стоят и йены. И плевать он хотел на витающий вокруг электронами картизол, на хладные коньячные глаза и главным образом, на самого Осаму Дазая.  –Как тебя зовут? – унимая собственный задор, все же интересуется рыжик. Он смотрит точно в глаза, - не правее, не левее. Ровно в цель. Это неприемлемо. Шатена это раздражает.  –Дазай, – мурлычет сквозь зубы, но выходит нечто похожее на скрип. Он терпит и это, вызволяя из себя максимум усилий, пока ему окончательно не сорвало крышу, – советую запомнить сразу, Чуя-кун. Они молчат, ведя свою маленькую игру. Не сказать, что у них просто гляделки - отнюдь, это нечто крупнее, масштабнее. Настолько, что одноклассники на вторую минуту думают о результате уничтожения обоих участников и всех их зрителей. Мальчики будто намеренно убивают своей энергией. «А кто быстрее?» –Удивительное место, – восторженно заключает голубоглазый, – а меня ведь уверяли в том, что это серьезное учреждение, – мальчик выдерживает очередную паузу. Такую, чтобы дать себе фору на формулировку мысли, но и обделяя этим же оппонента - право "вести" перетягивает на себя. –Однако, видимо, клоунов за учеников тут не считают, – пожимая плечами, рыжий непринужденно ретируется в коридор.  Ноль - два. Очевидно, не в пользу Дазая. Приходится возвратиться к ребятам. Он мило улыбается, усаживаясь за свою парту. Хлопает ресницами пару раз, обводя взглядом словно мелом каждого. Тему решают замять. Осаму в бешенстве.  Ребята болтают, стараясь отвлечь или скорее отвлечься. Но за разговорами о том, что, у кого и с кем было - рефлексия чудом не испаряется. Увы.  Дазай дергается: безоговорочно и точно хочет стереть эту ухмылку самым извращенным способом. Слышать каждый его стон боли, сдавленный выдох, недоступный вдох, хруст и чертову мольбу о пощаде. Хочет облачить новенького в такие страшные мучения. Хочет растерзать. Жестоко и грязно. Даже, если это слишком.  Даже, если для него самого. Едкий дым окутывает легкие, от чего хочется немного поежиться в своем потертом кашемировом пальто. Курить Дазая научили настолько давно, что он, признаться, даже и не вспомнит сейчас как это вышло. Возможно, ему даже и не было десяти. Взрослые никогда не питали к нему нежных ласковых чувств, да и уберечь от этого было толком то некому. Все его детство он был предоставлен самому себе. Изредка, на выходные, кому-то из родителей. Те всегда были по уши в своих делах: после развода обзавелись семьями, новыми детьми, идеальными картинками. Увы, малыш Дазай в эти картины никак не вписывался. Он навсегда остался кошмарным воспоминанием из прошлой жизни. Плодом отвратительных, сложных и проблемных отношений родителей. Вспоминать об Осаму значило вспоминать о всем то, что его принесло в этот мир, вспоминать о проваленном браке. Наверное, поэтому его решили вышвырнуть как вшивого котенка в чужую квартиру при первой же возможности. Осаму, вновь неожиданно погрязший в рефлексии, не замечает, как рыжая макушка вновь маячит в его поле зрения. Тут же чьи-то родные губы оставляют влажный поцелуй прямо на скуле. На губах выступает едва различимая улыбка. –О чем думаешь? – стреляя Дазаевские "Мальборо", Чуя присаживается рядом, на перила. –О нашей первой встрече, – уже словно по привычке тянется прикурить лучшему другу.  Как клишированно вспоминать об этом за день до выпускного. Однако потому оно и неизбежно, - думают оба. –Быстро время летит, – Чуя устремляет первый дым в небо, – а помнишь, как все началось? Ну, – сердце предательски трепещет от воспоминаний, – когда ты набросился на меня тогда. Чуя не в силах скрыть улыбку. Да он и не пытается, честно говоря. Дазай тихонько хихикает, вновь затягиваясь. Это приятно.  –Я еще долго продержался, учитывая, как мне хотелось отмудохать твою наглую мордашку, – делится долговязый, поглядывая сверху-вниз на уже бывшего одноклассника. Чуя за эти годы в росте почти не прибавил. Зато кудри стали более длинными и густыми. Лицо же приобрело более точеные черты, ни разом не лишенные приятности. В целом, Дазай мог смело утверждать, что встречается > дружит с моделью.  –Откуда такая тяга к насилию, ‘Саму, –театрально удивляется рыжий, стараясь не смеяться как можно дольше. Выходит как-то провально.  –Не, у меня тяга только к самым отбитым, борзым и рыжим, – утешает шатен, закидывая правую руку на плечи рядом.  Прошло, кажется, полторы недели, с момента, как к их классу присоединился Накахара. И за это время он успел натворить достаточно, чтобы у шатена всякий раз начинался нервный тик, когда рыжая макушка попадала в приделы досягаемости коньячных глаз. –Дазай, мне кажется, его давно надо было отпиздить за такие выходки, – встревает Шиба. Он на первом году старшей школы, а еще самый старших из Дазаевских прихвостней. Последнее время на улице становилось все морознее. В целом, оно и понятно - послезавтра Рождество. Однако праздники праздниками, а просиживать штаны всю перемену где-то да нужно, поэтому ничего лучше, как оккупировать туалет на последнем этаже они, увы, не придумали. –Шиба, да я бы с радостью. Но меня, извините, по головке тоже не погладят. Я еще слишком шатко держусь, чтобы творить настолько безрассудную хуйню, – фыркает шатен, запрыгивая на подоконник рядом с одноклассником. Мичи, на памяти Осаму, всегда был довольно спокойным. Можно сказать, даже слишком спокойным. Его коротко стриженные блондинистые волосы обычно торчали в разные стороны. Дазай думал, что виною всему сложный Японский климат, хотя, возможно, это был просто отличительный знак своенравности подростка. Кто уж знает. –А че он такой вообще? Специально или его все еще не предупредили? – влезает блондин, доставая из пачки две сигареты: одна застревает меж собственных губ, вторая же передается сбоку, на окне. Все видят, что друг на взводе. И Дазай действительно прав. Ему нужно держать себя в узде от греха подальше. В прошлом году им уже хватило какого-то мудачья, что намеренно нарывался на конфликты. А Дазай тогда ведь и не постеснялся: втащил так, что кретин с месяц пролежал в реанимации. Конфликт замяли, но репутация и слушки поползли из всех щелей. Шатену потом полгода пришлось выслуживаться перед директором за подпорченный статус школы.  –А я ебу, Мичи? –огрызается Дазай, небрежно подкуриваясь у друга, – мне кажется, специально. Сукин сын, он точно испытывает мое терпение, – грубо затягивается, однако поскольку едкому дыму в легких некомфортно - школьник закашливается.  –Тихо ты, Дазай, – хлопая по плечу, оттормаживает его ученик из параллельного класса, – успокойся. Не первый же случай, сейчас навтыкают ему старшики и все. Притихнет. Осаму фыркает, берясь за сигарету уже более деликатно, нежели чем в предыдущую свою попытку. Факт раздражает. Да и Суки прав: действительно стоило бы поумерить пыл, иначе Чуя может взять триумф. Хотя, нет. Отнюдь, этому не бывать.  Компания плавно замолкает, или же это просто Дазай перестает слышать что-то, помимо своих мыслей. Холодный ум шепчет, что стоит оставить новенького. Скоро, рано или поздно, его приструнят. И Дазай слушает, пытаясь с высокой колокольни плевать на идею самостоятельного возмездия. Когда перемена оканчивается грустным трещанием звонка, все расходятся по классам. Начинается физкультура. Честно, в обычное время можно было бы и прогулять: морозить костяшки в декабре месяце им нахуй не сдалось. Однако благородный директор над ними сжалился: теперь все уроки проводятся в новеньком тепленьком спортзале. Учитель просит выстроиться в шеренгу, Дазай ее горделиво начинает, Чуя же замыкает. Превосходство в росте шатену точно льстит. Очередная монетка в копилку, что коротышке он никак не проигрывает.  Почему-то, теперь просыпается надобность себе это доказывать.  Порядка двадцати минут проходят обыденно: разминка, состоящая из бега, упражнений на гибкость, ну и в целом небольшого комплекса на все тело. После ребята натягивают сетку, готовясь к основной части занятия. Второй семестр: играем в волейбол. Капитаны, какая же, блять, ирония - Чуя и Дазай. Как выяснилось, рыжий мал да удал. В физическом плане преуспевал, существенно опережая добрую часть спортсменов в их школе. Чем же занимался этот кретин, шатен пока не узнал. Очередной вопрос времени. Первый сет позорно оканчивается со счетом 24:26. В пользу команды Чуи. И со слов Дазая, это - сущее блядство. Ему даже кажется, что он теряет контроль, желая размазать по лицу оппонента эту настолько идеальную улыбку. Он проигрывать не привык и привыкать не собирается. Дазай, блять, лучший. «Или был им», - подначивает голос в голове. Второй сет длится дольше, во многом из-за того, что шатен начинает буквально сносить головы одноклассникам по ту сторону сетки своими атаками. Девчонки верезжат. Учитель маниакально то ругается, то хвалит. Чуя принимает почти каждый мяч, едва ли успевая вытирать лужи пота. Волосы неприятно липнут к лицу, форма оказывается слишком "зимней" для таких активностей. Поединок затягивается, но через добрые сорок минут победу одерживает рыжий черт.  Мичи молится, чтобы у друга хватило терпения. Когда учитель наконец объявляет о конце занятия, особенно хваля мальчишек со словами "вам бы в дуэте играть", то все отправляются в раздевалку, спеша сменить мокрую спортивную одежду на учебную форму. Школьный день почти окончен. Кажется, осталось две литературы. Славно. Тут то Дазай и вернет свое бессердечно разбитое самолюбие. Шатен наспех принимает душ, переодевается там же, в душевой - бинты живьем не позволено видеть никому. Однако если обычно последним из раздевалки выходит один Осаму, то сегодня ему составляет компанию нахальная мордашка, активно стряхивающая избыточную влагу с медных кудрей. Без лишних элементов одежды Чуя неожиданно выглядит куда крепче. Долговязый в любопытстве засматривается и даже ловит себя на стыдливой мысли: Чуин характер до смерти несправедлив в соотношении с его телом и личиком. Встречаясь взглядом с одноклассником, тот испускает злорадствующий смешок. Довольствуется. Мол, посмотри, Дазайка, проиграл ты. Возможно, уже даже что-то большее, чем просто соперничество. –Хорошая была игра, – делится рыжий, тщательно промакивая патлы махровым полотенцем. –Достаточно хорошая, – кидает бинтованный, копошась в шкафчике.  –Если бы еще оппонент достойный попался, тогда бы и вовсе была не игра, а сказка, – Чуя буквально напевает, проскальзывая прямиком за Дазаевской спиной. Последний тут же замирает. Сердце пропускает единственный удар перед наливающейся звоном тахикардией. Кровь в жилах бурлит, глаза загораются синим пламенем. Кожа на кулаках раздраженно стягивается, становясь неестественно несоразмерной. Невроз, кажется, играет во всей красе. Не то, чтобы его взаправду задела эта несуразная, откровенно детская колкость. Нет. Дазай - человек не мелочный. Однако та забвенная легкость, с которой рыжик это произнес.. так, словно это действительно правда. Его децибелы просто выбили землю из под ног. Адреналина стало слишком много. Дазай начинает судорожно думать, впиваясь ногтями в железную дверцу. И в следствие все же понимает: кажется, десять дней - максимум, что выдержало его терпение. Сейчас острые слова Чуи пустили его выдержку по швам. И это не вина Дазая. Тут же молниеносно разворачиваясь, шатен грубо заносит правую руку для удара. Глухой стук костяшек приходится куда-то в скулу. Накахара, похоже, удивлен: немного шатается и даже теряется на пару секунд.  А после резонно набрасывается на школьника.  –Сукин ты сын, – повалив рыжего на лопатки, Дазай рычит - силы не жалеет. Бьет как в последний раз, впервые прилагая все, без остатка, эмоции к делу. Чуя под весом Осаму на себе тут же напрягается. Мышцы пресса костенеют, руки инстинктивно тянутся к лицу. Укрываться выходит плохо. Просто отвратительно. Однако об отступлении нет и речи, - Накахара слишком горд, чтобы молить о пощаде. Чередой натисков по лицу бинтованный случайно попадает в приоткрывшийся от мнимой защиты кусочек брови. Острая боль пронзает глубже, чем кажется сначала, - рыжий понимает, что так он долго не продержится, еще и учитывая то, как ебануто кроет Дазая.  Чуя ненароком вспоминает знакомые симптомы. Похоже на срыв.  –Придурок, слезь, – срываясь на крик, Накахара все так же тщетно отбивается. Кровь заливает правый глаз, снижая видимость до полного нуля. –Я выбью из тебя всю твою ебаную дурь, Чуя! – рычит Дазай, в очередной раз хорошенько занося кулак за голову. Движения все более импульсивные, однако уже сравнительно медленные. Рыжий не теряет возможности, различая какие-то свободные доли секунды. Жертвуя защитой головы на свой страх и риск, бьет. Угадывает прямо в солнечное сплетение Дазая, кровно молясь, чтобы попасть верно.  Зрачки шатена тут же сужаются в щелочки, рот судорожно пытается уловить хотя бы каплю кислорода.  Сердце Чуи бешено бьется. Не дай бог, он ошибся. Дазай может умереть по его вине.  "Он бы меня убил", – мысленно оправдывается рыжий, глазея на то, как одноклассник судорожно хватается за грудь трясущимися конечностями. Он, черт возьми, задыхается, – "Это была самооборона, Чуя. Все в порядке. Ты не виновен.". –Эй, Дазай, – шепчет, понимая, что пара секунд удушья уже превратилась в минуту. Чуя начинает слишком беспокоиться.  Вылезая из под бинтованной тушки, Чуя мечется. В сомнениях, страхах, образах прошлого. Тревожность вязким комом застревает где-то в горле. Там же отбивает чечетку сердце. Треморными пальчиками рыжий не без боли и в собственных костях переворачивает одноклассника на спину, делая это так аккуратно, словно обращается с фарфором. –Эй, Дазай?.. Не паникуй, ладно? Расслабь дыхалку. Вообще лучше не дыши, – запинается виновник, задирая чужую рубашку. ..Матерь божья.  Чуя, должно быть, в ужасе.  Только вот сейчас не время думать, из-за чего. Потому ли, что у него в руках умирает человек, или же потому, что он увидел на теле этого человека. Взгляд Осаму покрывается ледяной коркой. Липкая паника моментально взлетает до небес, выплескиваясь через край собственной души.  Юноша понимает, почему.  Он не должен был. Ни видеть. Ни трогать. Ни тем более - влезать в его личное. –Плевать! Держи чертово дыхание, Дазай! – встряхнув головой, надрывается парнишка. Успокаивать выходит хреново. Одноклассник потихоньку синеет: устрашающие шрамы ныне перестают значить что-либо вообще. Чуя тратит драгоценные секунды, нащупывая нужные точки на частично перебинтованной груди. И тут то начинается чертов ад.  Они вместе спускаются в преисподнюю, борясь за жизнь одного из.  Тридцать раз подряд приходится вдавливать почти бессознательную тушу в школьную плитку. Ребра трещат. Хочется надеяться, что хотя бы они целы.  Терапия не помогает. Чуя почти проигрывает своему страху. Своему призраку прошлого. Обновляя воздух в легких, решается на крайнее.  Намного наклонившись, одной левой поддевает Дазаевский подбородок, прислоняясь собственными губами к чужим. У одноклассника они пухлые. Даже приятные. Отбрасывая лишнее, юноша воспроизводит два искусственных вдоха. Правая ладонь контролирует грудную клетку, в надежде уловить хоть малейшие улучшения. Продолжая непрямой массаж, мальчишка вживляет еще один вдох.  Дазай наконец закашливается, жадно упиваясь ценным кислородом. Фаланги еще крепче смыкаются на плече спасителя. Чуя помогает ему дышать дальше. Еще пару вдохов внутрь, продолжающиеся давки в ребра. Все р’овно до тех пор, пока юноша не приходит в себя окончательно и полностью.  Наконец, все позади.  Как же они, блять, перепугались.  Оба.  –Дышишь? – коротко, но слишком эмоционально. Чуя обязательно прочитает себе нотацию о том, какой же он идиот. Но это позже.  Одноклассник, все еще не не разрывая тактильный контакт, кивает. Ему страшно? Влажные губы не смыкаются, боясь потерять воздух вновь. Глаза прикрыты. Волосы беспорядочно растрепанны. –Честно, в какой-то момент тогда мне показалось, что я убил тебя, – признается Накахара, плотно сжимая сигарету меж губ. Вспоминать, даже сейчас, спустя столько лет, все еще страшно. Липко. Стыдно. Тогда, кажется, уже никто из них не видел друг в друге врага. Тогда, кажется, они оба просто пытались спасти Дазая. И почему-то даже сам шатен, хватаясь за испуганный голубоватый взгляд, хотел спасти себя. Возможно, впервые в жизни.  –Я бы тебя убил, если бы ты не остановил меня, Чуя, – успокаивает родной голос, – ты не виноват. Мне сорвало крышу, ты помнишь. Я не помню ничего, кроме фразы "убить" в голове ровно до момента, как начал задыхаться. Чуя знает.  Прикусывает губу, кивая скорее себе, нежели Дазаю. Он знает.  Знает, что едва ли не лишил жизни человека.  В тот день Чуя впервые набрал Кое с просьбой забрать его из школы. Вернее, прямо с уроков.  Очевидно, бонусом шел потрепанный одноклассник на заднем сидении. Озаки тактично промолчала. –Чу, ты уверен, что хочешь домой? – сворачивая к его квартире, она намеренно акцентирует свою тональность на том, что Чуя сейчас ни черта ни в чем не уверен. По стеклянному взгляду это слишком сложно не понять.  –Да, – кивает мальчик, придерживая окровавленную салфетку у носа. Дазай, вероятно, сломал ему еще и нос. А Чуя его вообще чуть не убил. Квиты?  –Ты обещала не вмешиваться, Анэ-сан, –едва ли заприметив желание сестры возразить, мальчик напоминает.  Мысли старшей так и остаются неозвученными.  –Набери мне вечером, – останавливая свою бордовую Audi у многоэтажки, Коё треплет младшенького по медным кудрям, – люблю тебя, Чу-Чу.  –И я тебя, – незаметно улыбается мальчик, забирая рюкзак из салона. Его тон смягчается, явно звуча более расслабленно, – спасибо.  –Хорошего дня, Озаки-сан, – натягивая лучшую из своих улыбок, кивает шатен. Девушка одаривает школьника этим же жестом в ответ. До Чуиной квартиры они идут в тишине. Кажется, бинтованному уже лучше. А вот у Накахары фонтаном хлещет кровь из носа, лицо же саднит так, словно он проехался им по свежему асфальту.  Возможно, заслужил. –Так ты живешь один? – интересуется долговязый, проходя в милый небольшой коридорчик. На тумбе пара фотографий - две с Кое, а остальные, наверное, с родителями. Женщина - рыжеватая блондинка европейской внешности, а вот мужчина максимально типичный японец. Кажется, у них обоих даже есть некое сходство с самим Накахарой. –Вроде того, – направляясь к холодильнику, пальцы мимолетом нажимают кнопку включения чайника. В морозилке валяется замороженный лед в пакетах: один мальчик прижимает к собственной покоцанной физиономии, другой же протягивает Осаму, возвышающемся тенью за спиной. Оказалось, что Чуя тоже случайно ему попал по лицу. Конечно, не так заметно, но факт это неопровержимый. –Ты как вообще? Ну, лучше там, нет? – бинтованный присаживается на кресло, в то время как хозяин квартиры предпочитает просто навалиться на столешницу.  "Черт, как же стыдно это спрашивать у человека, которого буквально едва не убил." –Лучше, не парься, – кивает, подмечая растерянный вид одноклассника, – а ты где такому научился то?  Чуино лицо кривится в удивлении. Он откровенно не понимает. Научился чему - людей калечить?  –Ты это про что?  –Ну, на рандом определять, что не так, – чуть выдержав, продолжает, – ты же меня вроде как с того света вытащил. –Дазай, подожди, – рыжий мотает головой, – ты думаешь, что я бил наугад?  –Разве нет? – Накахара застывает. Пиздец. "Я настолько конченый в его глазах?" –Я ударил только потому, что умею реанимировать удары в солнышко, – поясняет новенький, все еще пытаясь собраться с мыслями. –Я не собирался тебя прикончить. Это была лишь самооборона.., – на тон ниже добавляет мальчик. Дазай выгибает потрепанную бровь, жеманно кривясь в ответ. Что ж, в тот момент ему так не казалось. Однако произнести в слух шатен не решается, заместо этого оглядывается по сторонам: кухонька у Чуи, признаться, миленькая. Это неклассическое темноватое помещение - что-то вроде модерна с серо-красными стенами и мебелью. Помещение в канонах и реалиях Японии довольно маленькое, так что на руку сыграли минимализм или, вероятнее всего, Чуино неумение обживать место, - зато можно было спокойно вздохнуть.  –А у тебя миленько, – прервал подросток, когда сам рыжик уже заваривал им чай на двоих. Возвращаться к тому, что было в раздевалке не готовы оба. Не сейчас. –Угу, – буркнул Накахара, наконец угощая гостя чаем, - спасибо.  Разговор не клеится. Неловкость - то, чем можно было бы наиболее точно описать атмосферу вокруг них. Это все, вообще, было до ужаса странно и несуразно. Дазай в крысу ненавидел новенького, тот же специально его подначивал, в итоге огребли оба - в одинаковой степени достаточно.  А теперь эти же оба сидят в Чуиной квартире в заместо литературы и гоняют чаи. Остается лишь один, пока что неозвученный вопрос: смеяться или плакать?  –Эй, м, Чуя, – сюрпая горячий чай, окликает бинтованный, – предлагаю, ну, перемирие. Еще одного такого знакомства мои легкие не переживут. Рыжик надкусывает овсяное печенье, тщательно его пережевывая и после запивая. В отличие от шатена у него чай зеленый. Черный на субъективный вкус любителя прям неприятный, хотя одноклассник вроде наоборот очень доволен своим выбором. Чуя смотрит заинтересованно, так, что Дазаю действительно даже самому становится любопытно. –Я с тобой и не враждовал, – как ни в чем не бывало отвечает наглец, одним укусом доедая снек. –А, и еще, – прочищая горло, добавляет, – ты кури поменьше, тогда легкие, может быть, и переживут.  Глазки у Осаму округляются, когда он во всю таращится на новенького. Чуя все так же нагло подмигивает. И на этот раз они оба неожиданно начинают смеяться.  Почему-то, отпускает. Почему-то, на душе становится спокойнее.  –Какой же, блять, абсурд, – закрывая ладонями на лице самую редкую улыбку из своего арсенала, он тихо хихикает. Накахара хрипит напротив, пытаясь держаться в руках. –Хуже, – кивает, – но мне почему-то даже нравится.  И Дазаю, вроде как, нравится. Даже с ломящими ребрами и помятым лицом нравится быть здесь, в компании хар’актерного кретина и его вкусного чая. Может, из них что-то да и выйдет. Загадывать не стоит. Но Осаму загадывает.