Насдвое

Мы совсем не похожи. Я — чуть выше среднего роста блондин в пиджаке — и он — сомнительная личность, русая, в сомнительном для нашего времени одеянии. Но его личность идентична моей. Это Петр Степанович Верховенский. И мы закрыты в одной комнате. Недоумение, думаю отражается на моем лице слишком сильно. Однако он совсем не удивлен; наверное, и не такое видал. Иначе как можно смотреть на другую версию себя такими стеклянными глазами?! Этот Лжепетр крадет ощущение моей уникальности, моей важности. Я смотрю на него с ненавистью, но не без замешательства: а вдруг Лжепетр здесь... я? Как же так вышло? Я и сам не знаю. Может, подвергся некоторого рода галлюцинациям, как Ставрогин... Но для меня это уже совсем не важно. Важно лишь то, что мы все-таки встретились. Трудно доказать такой феномен. Кто поверит, что в мире могут встретиться два одинаковых человека? К тому же, звучит это так, словно меня пытаются изощренно надурить. Но Петр не сказал ни слова о себе. Мы встретились глазами, все поняли и подошли друг к другу. — Ты... — недоумевающе говорим одновременно. Второй Петр едва не дотрагивается до меня своей кистью, словно пытаясь понять, а не кажется ли? Но не позволил, хоть и понимаю его прекрасно, на шаг отдалившись. Мне тоже хотелось, но все-таки это лишнее. Я еще успею тебя не только потрогать, но и сломать, непонятное создание. Во всяком случае, так казалось. Словом, сразу стало ясно, что планы на сегодня меняют свое содержание. Второй Петр тоже это понял, но, кажется, этого и хотел, в отличие от меня. Я пошел с ним лишь из-за незнакомых давеча чувств; какой-то магической тяги и поражающего любопытства. И так мы и оказались здесь. Белая страшная комната, слишком неприятно было бы здесь находиться кому-то еще. Но когда рядом с тобой твой двойник, все остальное кажется сущим пустяком. Раздражает его поведение. Слишком. Он говорил о революции много, будто помешан. Я отпустил былое, мне не нужна революция не в России, а возвращаться нет смысла. Петр шутил: „Будет революция в умах и государствах, как конкретное злорадство. В рифму, да?” — и противно хихикал. Постоянно. Даже по взгляду понятно, что, пусть многие наши мысли и идентичны, он — не более, чем искаженная версия меня. Или я, напротив, слишком приглаженная версия этого сумасшедшего… хоть и ни один человек в мире бы не назвал меня хорошим, на фоне этого двойника я все-таки чувствовал свое превосходство. Он, вероятно, надеясь на аналогичный ответ, спросил, разделяю ли я его мнение на счет шигалевщины. Получил ответ, что да, разделяю. Второй Я не очень удивился; словом, он проверяет меня, пытаюсь ли отличиться. Однако нет, не пытаюсь. Незачем; от себя не убежишь. — У него хорошо в тетради, — сказал я, улыбаясь второму себе, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Я за шигалевщину! — Да, — хихикнул снова мой двойник, — но есть еще одно. Шигалев гений, но поймут его с его формулой лет через сто. Не раньше! Хоть я и спросил тебя о формуле Виргинского, тоже гения, но непонятого, ты слышишь то, что хочешь слышать. Всегда. Я проигнорировал упрек. — Через сто? Может быть. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. — Мы уже когда-то все это говорили кому-то еще. — резко обрывает он мой поток мыслей. Или… свой? Признаться честно, ждал от безумца напротив себя всего, кроме этой фразы. Но ведь он… или я… прав! О шигалевщине я, кажется, говорил Ставрогину, когда тот еще был жив. Слово в слово. Незадолго до… ладно, романтика была скудной. Играли друг с другом, и все. Не стану описывать. — Ты так растерян. — и Верховенский снова хихикает. — Est-ce du déjà vu? — рифмует… — Да, это déjà vu. Однажды я все это уже говорил. Или… или мы. Откуда вы, — не знаю, как еще обратиться, — двойник? Теперь очередь улыбаться уже моя. Петр Степанович явно оскорблен жалким званием “двойника”. Однако не желает отвечать. Он начал о чем-то своем, даже упомянул Ставрогина. Я не слушал, лишь пытался рассмотреть. Словом, выглядел Верховенский-2 неопрятно и совсем не подходил эпохе. Может, так могли бы одеваться в будущем, но тогда я наблюдаю пример очевидной деградации… Впрочем, мне же лучше, если мой двойник хуже меня. Оригинал не превзойти, и я не могу оказаться вторым. Это человеку передо мной пресуще. — Ты меня не слышишь, хе. Так увлечен внешним видом… Вызывающим для этого времени. — Так ты знаешь? — Разумеется. — В таком случае ты точно глуп, если позволяешь себе осознанно щеголять в таком виде, да еще и за границей. После раскрытия дела нашей пятерки я так и не вернулся домой. Да, если и не ставить в аргумент мою прошлую мысль о том, что это не имеет смысла, то есть и иная причина: меня никто не ждет, я чувствую, и потому лучше оставаться здесь. — А я, между прочим, объяснял, кто и откуда… И как возможно своего рода раздвоение нашей личности. Хихи. — Ба! Ну, мог и не стараться. — Улыбаюсь ехидно. Второй злится. — Мог, мог. Тогда, может, стоит объясниться тебе? — А у нас исповедальня? Забавно наблюдать за тем, как мы раздражаем друг друга, пытаясь свои эмоции превратить в агрессивную шутливость. Верховенский хочет ударить меня, применить силу, показать власть надо мной, но то ли понимает, что это бесполезно, то ли сдерживается. На самом деле, я ему — или все-таки себе? — наврал. Трудно настолько увлечься, чтобы совсем ничего не услышать. Без подробностей, но, словом, этот Верховенский-2, лично приехав в Скворешники, увидел Ставрогина в петле и… после каких-то сомнительных действий — явно не оплакивал труп — уехал искать себя. И он нашел, раз мы встретились. Откровенный бред, он не договаривает. — Ты не ответил мне, откуда пришел. — Я… не помню. — даже не улыбнулся. Где-то подвох? Или он умеет быть серьезным? — Ты не помнишь собственной жизни? — непривычное ты режет слух даже мне, но обращаться к самому себе в другом теле на вы гораздо хуже. Тем более, уважением здесь и не пахнет. — А ты? Этот простой ответный вопрос поставил меня в тупик. Помню что-то, но смутно. Будто память стерли. Это из-за него? — Не твое дело! — срываюсь, подходя ближе; Петр-2 в замешательстве. — Какой смысл в твоих вопросах, если в нас все должно быть одинаковым? Все мысли, воспоминания, жесты — словом, все! Единственное, поведением-то мы и не схожи. Ты безумец, безумец! Ты выдаешь себя за меня! Двойник! — Нет-нет-нет, не злись на себя, Петр Степанович, — шутливо, давя на меня руками на меня, чтобы толкнуть назад, говорит он, — Я не безумец и не двойник. Сам подумай: кому из нас выгодно кем-то притворяться? Петр Степанович Верховенский — не звезда, не знаменитость. Шуму мы наделали, но вряд ли у нас есть подражатели. Нас и лет через сто не поймут, потому что и не вспомнят, будь покоен. Омерзительно. Неужели я такой же со стороны? Сумасшедший вольнодумец с наполеоновскими планами? — Я знаю, о чем ты думаешь, Петр Степанович. Да, со стороны ты не лучше. Признайся самому себе наконец! Ты не обоятелен, хоть и хитер. Не больше, чем очередной революционер, и отличие твоей идеи лишь в шигалевщине в памяти и топоре на бумажках. — Но ты унижаешь самого себя этими словами. — Я? Себя? Нет. Я специально так говорю, чтоб ты был покоен. — явно иронизирует. — И наши методы отличались. Я убил Шатова, потому что не мог не убить: революционер — человек обреченный; у него нет нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией. А ты лишь пошел у Николая Всеволодовича на поводу, поверив в несуществующий донос. Помнишь присказку? — Стой-стой-стой, — у меня начинает болеть голова; что происходит? — Мы ведь можем двойными усилиями… — Ты за границей, и все твои идеи провалились. Хочешь вернуться к этому здесь? — Вернуться в Россию… — Нет. Понимаю, к чему он клонит. Несмотря на провал, я много думаю об этом. Эх, столько времени впустую! И жизней тоже… Но, впрочем, ни Шатова, ни Кириллова, ни кого-либо еще мне не жаль. Шатов бы донес, что бы ни говорил сейчас двойник, а Кириллов ушел по своей воле. Единственное — Ставрогин… Я думал, дальше “игры в романтику” и не зайдет, но, если углубиться в воспоминания, мы стали проводить слишком много времени вместе. А когда я узнал, почему он не захотел уехать со мной… Эх, не хочу вспоминать. Клон вместо меня его проведал, получается. И кружок в том же месте собирал, где Николай повесился. — Хм, Двойник… — начинаю я свой вопрос. — Двойник?! — Верховенский достает револьвер; чувствую его на своей щеке, — Прекрати. Я не пальцем деланный; на щеке оппонента оказывается уже мой револьвер. Забавно, что они одинаковые. Все у нас одно, кроме стадии безумия и внешности. Да, я уже признаю, что являюсь безумцем. Диалог с искаженной версией моей личности — не более, чем выдуманное мной же событие. Я все потерял — и скорее говорю про Ставрогина, — и оказался один в другой стране. Скучно. Со скуки любой сойдет с ума. — А кто же ты тогда? Вторая личность? Видение? — агрессия льется из меня и моей вечной улыбки. — Личность! Первая! — кричит он, толкая меня; я откачиваюсь недалеко назад, а Верховенский-2 приближается вновь, и наши щеки смиренно ждут выстрела. Или исчезновения оружия на себе. Не знаю. — И это тоже когда-то было… — я сдаюсь первым и убираю револьвер; двойник поступает так же. Вспоминаю Кириллова, который тоже сгорал от желания пристрелить меня, а не себя, как раньше. Странным он был, возомнил себя Богом и умер ни за что. О нем и не вспомнят вместе с этой теорией человекобога. Петр отходит. — Ты такой агрессивный; сразу же стрелять в меня полез. Стало быть, — давлю на больное: мне ли не знать, что за место? — гораздо сильнее на отца обижен? Глаза Петра бегают, он крайне зол. Да, мне и самому больно тыкать в свою слабость пальцем, но когда, если не сейчас, это так хорошо работает? — Молчи! — он вновь направляет револьвер на меня, но уже на расстоянии; ему до меня несколько шагов, и видно, что он не хочет стрелять, а лишь угрожает. — Безумец! И кто из нас хуже? Кто меньшее из зол? — Ты. Нет паразита сильнее галлюцинации. Петр так и кипит. Все-таки я его задел. Мне передается эта ярость; я тоже хочу его убить, словно это из его уст донеслась такая неосторожная колкость. Но рано доставать оружие; есть идея получше. — Знаешь, я думаю, мы можем эту двойную ошибку Вселенной закрыть и стать друг другу полезными. — начинаю спокойно, стараясь утихомирить чувства, передающиеся от двойника моей душе. Если она есть, конечно. — Компромисс? — удивляется Верховенский. Я, благодаря ловкости движения, оказываюсь за спиной двойника. Револьвер упирается ему в затылок. — Нет. Твоя смерть. Мне же легче! Отпуская пулю на свободу, сам падаю ниц. Верховенский-2 исчезает, словно его и не было вовсе. Последнее, что я вижу с ним, — это белый голубь на голове. Откуда он здесь? Залетел в запертую комнату и сел прямо на голову двойника. Да, все-таки это был не материальный человек, а все тот же я… и стрелял, выходит, я не в него. Но хорошо же осознавать, что ты не являешься чей-то копией?