Me And the Devil

В храме темно и холодно. Помещение было просторным, но при этом будто давило, не давало спокойно вдыхать смесь затхлых запахов, что можно было почувствовать, приходя в храм. Этот храм был давно осквернён. Но Кряхтун чувствовал необъяснимую сверхъестественность этого места. Оно заманивало в свои липкие цепи фальшивых грёз, а потом и невозможно уже было заметить, как окажешься на жертвенном столе каких-нибудь демонов низкого уровня, которые будут впиваться в твое тело своими зубами, а ты будешь чувствовать всё от начала и до конца. Паладин знал, что если позволит себе хоть немного забыться, то подобная участь ждет и его. Он только сам себе мог признаться, что это пугало его до дрожи в коленях, но у него была цель. А цель оправдывает средства… Рваные занавески колыхались от ветра, Лунные лучи бежали сквозь них и падали на каменный пол. Потолки уходили ввысь так высоко, что Кряхтун при всем желании не мог их разглядеть. А еще в храме стоял едва ощутимый гул, какой бывает только в полной тишине, когда кажется, что и стены гудят, и собственное сердце отчётливо слышно. Посреди помещения стоял алтарь. Он сиял, будто даже светился мягким светом, и он был достаточно широким, чтобы мужчина поместился на нем полностью, да еще осталось бы места на одного человека. А паладин не был крошечным, и телосложением обладал совсем не женственным. Он разделся догола, сложил доспехи у стенки в храме. Также, Кряхтун медленно снял с глаза повязку, ощущая, как свет проникает в его зрение. Проводя рукой по лицу, он почувствовал рубцы и шрамы от ожога, напоминающие ему о прошлом. Он закрыл глаза, пытаясь забыть боль и страдания, которые принесла ему та тварь.

***

Он вытаскивает длинные чёрные когти, которые появляются у подбородка паладина и разрезают его кожу адским пламенем. Кряхтун чувствует как кожа опалена, его ладонь проникает глубже, сжигая часть мужского лица. Всё заволокло дымом и Кряхтун практически ничего не видит. В этот же момент хвост демона проникает сквозь латные доспехи и острый конец разрезает плоть мужской ягодицы. Демон улыбается, понимая, что его жертва сейчас умрёт. Но из дыма выходит живой паладин и слегка смеётся: — Ну, что тварь… Я же сказал, что выживу!

***

Мужчина просыпается в холодном поту, сердце бьется как бешеное. В его сознании вновь возникает его образ, но паладин убил его год назад. Каждый раз, во сне, он смеется злобно и шепчет угрозы, наполняя темноту его кошмара ужасом: Кряхтун бросается на него, но его руки проходят сквозь чужое тело, как через дым. Страх парализует паладина, и он чувствует, как демон начинает приближаться, поглощая его своими черными крыльями. Внутри себя паладин осознает, что это всего лишь его прошлое, которое не может повлиять на его настоящее. Он давно убил его в этом мире, а во сне он не сможет ему навредить.

***

Он медленно открыл глаза, чувствуя, как с каждой секундой его зрение становилось все яснее. Потом паладин вздохнул — стены начали гудеть ещё более отчётливо и давяще, он достал старую пыльную книгу, которую принёс с собой, сверился с ней, листая совсем прохудившиеся страницы. Наконец, он понял, что оттягивать бессмысленно. Взяв короткий меч, он рассекает им свою ладонь. Кряхтун принялся чертить на алтаре письмена, копируя их из книги. Едва ли он понимал, что они значат — Святостою удалось достать только неполный кривой перевод. Когда работа была закончена, паладин заметил, что те символы, что он написал первыми, уже «впитались» в камень, словно их не писали, а печатали. Отбросив малодушные мысли позорно сбежать, Кряхтун вернулся к дорожной сумке, оставленному у каменной стены, сложил туда книгу, перебинтовал наспех руку, которая в месте разреза немного пощипывала, и вернулся к алтарю. Он действовал решительно — вспоминался измученный взгляд Софии и маленького Лёши, кровоподтёки на бледной женской коже. Только ради отряда Солнца он мог пойти абсолютно на всё. Он, не медля больше ни секунды, не позволяя себе ни единого послабления, лёг спиной на алтарь. Камень был холодным и этот холод будто бы сжирал— казалось, когда тепла в Кряхтуне не останется, он примется за него самого. Мужчина одновременно ждал и боялся этого момента. Здесь явно было кого боятся… Время текло странно. Паладин считал про себя, но сбивался — у него выходило каждый раз по-разному: то несколько минут, то пару часов. Устав ждать, он прикрыл глаза, но полностью закрывать их не спешил — знал, что это место только и ждёт, чтобы сожрать его без разрешения. Кряхтун понимал, приходя сюда, что его сожрут так или иначе. Вдруг в ушах зазвенело. Мужчина от неожиданности широко распахнул глаза, но двигаться и забывать о безопасности не смел, а потому просто наблюдал, как воздух перед ним странно поплыл красными и, чёрными пятнами, и над алтарём появилась мощная фигура. Был различим только силуэт, всё остальное смазывалось, а потому паладин не мог разглядеть лица… этого божества. Люди называли таких богов проклятыми демонами, но Кряхтуну для исполнения желаний его мощи как раз хватит, даже побольше будет — паладин уже мог различить черные рога, наверху загнутые, как у быка; длинный хвост с острым кончиком, похожий на хлыст, волосы чёрные, как смоль падали на плечи. Кожа была красной. Сам паладин находился сейчас в привычном «человеческом» облике — белая кожа, светлые волосы, лишь голубые глаза немного отливали неестественно-голубым. Демон завис на миг, а потом стал проявляться чётче. Мужчина старался на него не смотреть — были у него подозрения, что ещё насмотрится. Спустя несколько долгих мгновений Кряхтун почувствовал, как на его тело навалилось что-то тяжёлое. По шее прошёлся чужой нос, вдыхая запах, а паладин постарался подавить дрожь в теле. — Желание? — произнесли хрипло многоголосьем, и мужчине на краткий миг показалось, что он этот голос уже слышал. Но наваждение рассеялось так же быстро, как и появилось. — Люди из отряда солнца. Я хочу, чтобы с ними было все хорошо — смог выдавить Кряхтун, внезапно онемевший, ослепший и оглохший разом. — Слишком размыто. А что, если этих людей ждёт светлое будущее, только если они станут слугами? Или им придётся провести остатки жизни в глухой деревушке? — многоголосью, казалось, было забавно. Наверное, с его точки зрения все судьбы смертных — не важно, людей, или воплощений — были невероятно смешны, нелепы и достойны только лишь жалости. Паладин внутренне сжался от этих мыслей, но продолжил стоять на своём: — Пусть так, только бы с ними всё было хорошо, остальное… Не так уж важно, — мужчина знал, что это всё, что он мог сделать, торговаться в его условиях нельзя, а потому он просто отдаёт последнее, что у него было — своё тело, которое сейчас наверняка начнут есть, как изысканный деликатес, а Кряхтун будет терпеть, понимая и признавая, что любую муку он воспримет, как должную. Разве, что будет потом кряхтеть от боли. — Хорошо. Ваше желание будет исполнено, — хмыкнуло многоголосье, а вспышка над их головами подтвердила правдивость его слов. У паладина успокоилась мечущаяся душа. — А теперь я могу потребовать плату. Желудок мужчины сжался в комок, а сам он против воли вздрогнул. Что бы не говорил — умирать не хотелось. Но ради семьи и друзей — всё, что угодно. — Только вот, еды у нас в достатке, — произнесло многоголосье задумчиво, будто и не видя истерики жалкого, бьющегося под ним в лихорадке смертного. — Времена сейчас такие, Властон предоставил нам всё необходимое. А ты редкий экземпляр. Есть я тебя не стану — инициирую в демона, будешь исполнять приказы, а может станешь постельной грелкой. До паладина сразу дошёл смысл чужих слов. Мурашки расползлись по всему его телу и засели в желудке. Ворох мыслей, от слепого счастья до неверия, прокатился в его голове. Куда делась предыдущая «постельная грелка», он не хотел знать. Демон склонился над ним, впился клыками в шею, и мужчина на физическом уровне почувствовал, как из него высасывают кровь — не очень много, но достаточно, чтобы осознать, что именно с ним делают. — Сладкая, — довольно проговорил демон, оторвавшись. Он облизнулся плотоядно, и Кряхтун снова вздрогнул. Несмотря на чудесное спасение, он не мог чувствовать ничего, кроме липкого ужаса, что маршировал судорогой по позвоночнику. Чужое голое тело, сильно навалилось сверху, и он не мог даже шевельнуться. — Ты станешь отличным демоном. Паладин молчал. А что он мог сказать? Спрашивать что-то в его случае было крайне опасно. Да и были у него уже подозрения, каким способом его будут «инициировать». Демон навалился сильнее, почти лишая возможности дышать, провёл носом по месту своего укуса, потом навис над мужским, а тот увидел его глаза — красные, как драгоценные рубины, и такие до боли знакомые. А Кряхтун никак не хотел вспоминать, где же он их видел, почему горит внутри и течёт сладко пожарищем от взгляда этих глаз. Демон впился в его губы укусом-поцелуем, начал терзать. Паладин безучастно позволял делать с собой всё, что угодно, как кукла-марионетка, у которой обрезали ниточки. Демон гладил и царапал его тело своими когтистыми руками, облизывал длинным языком до сих пор кровоточащую шею, вжимался туда губами, сладко и отвратильно причмокивая. Он не спешил приступать к самому главному, почему-то предпочитая просто лапать паладина во всех местах, докуда только дотянется. Спустя некоторое время Кряхтун понял, что возбуждён. К горлу подкатила паника от непонятных двойственных ощущений — ему было достаточно страшно, чтобы у него ни за что не встал. — Это больно? — поддавшись секундному порыву спросил мужчина. Бёдра его дрожали, тело стало невероятно чувствительным, и каждое прикосновение приносило невыносимое удовольствие — было безумно мало. Голова затуманилась возбуждением, но Кряхтун ещё мог немного соображать. — Вечно вы, смертные, только об одном думаете, — хмыкнул демон. — Конечно, больно. Но не ритуал инициации, а само превращение. И не настолько больно, как когда тебя едят заживо. Но на это ты был согласен, не так ли? Паладина снова лихорадило, но теперь — не от страха. Он почувствовал, как к его отверстию что-то приставили, и это что-то было весьма внушительных размеров, но не успел мужчина испугаться, как оно прошло, как по маслу, до предполагаемой середины. Внутри обожгло удовольствием так, что он вскрикнул. Демон проникновение прекратил, и Кряхтун почувствовал, как его собственные мышцы обхватывают чужой член, как скручиваются вокруг него. Он всхлипнул, потому что это было чертовски хорошо. Демон, решив, что он дал достаточно времени привыкнуть, продолжил проникновение. Мужчина всхлипывал и постоянно издавал какие-то странные звуки, чувствуя, как внутренности сжимаются, пропуская чужой член глубоко в живот, а ноги дрожат с утроенной силой. Демон склонился над ним, прикусил клыками скулу, оставляя засос. — Нравится, смертный? — спросил он безучастным многоголосьем. Казалось, что это не он демон здесь, а паладин, ведь только в его голову лезли до ужаса непристойные мысли, только он изводился и стонал от удовольствия. Спустя время, проведённое в непрерывном непрекращающемся удовольствии, Кряхтун забыл уже обо всём — и об инициации, и об алтаре, и о храме — остался только демон, несущий ему сладкую судорогу по всему телу. Ноги Кряхтуна подрагивали. Он почувствовал, как по его бедру стекает сперма, вытекая из раздраженного сладостью члена отверстия, и кончил сам. Демон внезапно снова впился клыками в его шею, перед глазами потемнело, и мир выцвел от безумной боли. Мужчина снова кричал, сорвав голос, плакал, только на этот раз не от удовольствия. Его, кажется, держали, прижав к чему-то тёплому и не такому твёрдому, как алтарь. Он очнулся и взглянул на мир другими глазами. Как же глупы были его мысли, когда он был смертным. Он лежал на тёплой груди Манучара. В собственной груди Кряхтуна сердце тоже билось — ровно, сильно. Но мужчина чувствовал — если оно остановится, он всё равно будет жить.