Секретная дверь, ведущая домой

«Бить будут», — подумал Волков, вытряхивая вещи из рюкзака на свою новую кровать. Мысль была обыденной, будничной. Из-за наглухо закрытого окна доносились вопли, смех, удары мяча о землю и скрип качелей. Солнце заливало комнату, пощипывало сквозь стекло совсем летним жаром. Хотелось впустить сквозняк, но ручек на окнах не было — только вдавленные следы в тех местах, откуда их скрутили. Умное здесь руководство. Прошаренное. Или просто учится на чужих ошибках. Будь в прошлом детдоме директор таким же умным — ту парочку не нашли бы под окнами c разбитыми черепами, а Волкова бы здесь не было. Внутри тумбочки было нацарапано: «Собственость Лёхи Пузыря, 82 г. Если ты это читаеш то ты труп!» Интересно, где сейчас сам Лёха Пузырь? Хотя нет. Совершенно не интересно. Волков упихал вещи внутрь — ценное, типа пенала с Чаризардом, поглубже, обычное барахло к дверце. На самой тумбочке ничего оставлять не стал. Сперва надо выяснить, что тут и как. За тринадцать лет он побывал в двух воспитательных домах и одном детдоме, и в каждом были свои порядки. Хотя били, ясное дело, везде. И здесь будут. Стянув жаркий осенний свитер, Волков вытряхнул из комка вещей футболку потемнее. Светлое пока не надо. Кровью ещё заляпается. Убрав оставшуюся одежду в выдвижной ящик под кроватью, он вытер пот со лба и оглядел комнату. Ничего так, в общем-то. Места много. Всего три кровати, в прошлом было теснее. Шторы на окнах, по стенам кашпо с зелёной ботвой — типа, домашний уют. Пол чистый: тараканов, небось, травят регулярно. Приподняв покрывало, Волков уткнулся лицом в жёсткую от крахмала подушку. Долго внюхивался, но знакомого коньячного запаха не уловил. Ещё и клопов нет? Ну, живём. Он подошёл к окну. Площадка — асфальтовый пятачок, изрисованный «классиками» и «змейками», в окружении пухлых, как пышки, клумб с астрами, — была испятнана жёлтыми листьями. Рядом на траве высилась горка тех, что подмели утром. Осень вела со счётом один: ноль. «Классики» и «змейка», что характерно, никого не интересовали: народ толпился у турников и баскетбольных колец. Волков вгляделся, пытаясь опознать вожака. Вожак имелся везде. И далеко не всегда это был самый рослый и плечистый. Вон, белобрысый парень — рявкает что-то здоровяку, на голову его выше, и здоровяк, вжав голову в плечи, покорно трусит к забору за укатившимся мячом… Везде всё устроено одинаково. Порядки разные, законы одни. Поодаль, в беседке, оплетённой ярко-красным диким виноградом, тусили девчонки. Вот это уже незнакомое царство. Чужая территория. Туда Волков в жизни не совался. Того, кто сидел на качелях в углу площадки, на краю рябиновых зарослей, Волков тоже сперва принял за девчонку. Волосы длинные, почти до плеч, и альбом на коленях — не по-пацански как-то. Он вообще не видел раньше, чтобы парни рисовали. По своей воле, в смысле, а не когда в три часа кружок ИЗО. Ну, понятно, чего этот один сидит. Чудик со дна местной иерархии, даже гадать не надо. Качели тоскливо поскрипывали. Вспомнилось почему-то: когда Волков был совсем мелким, он думал, что в качелях кто-то живёт. И ему очень больно, но сказать об этом он не может, и выбраться на волю — тоже. Потому и стонет. Волков ещё гадал: все ведь это слышат, но всё равно качаются и не обращают внимания — значит, наверное, так и надо?..

* * *

Пока кастелян рылся в тюках, подыскивая ему пижаму и тапки по размеру, воспетка ещё раз проехалась ему по мозгам насчёт графика. Ужин в семь, отбой в десять, но у малышковой группы — в девять, поэтому уже с девяти шуметь нельзя. Душ открыт весь день, мойтесь на здоровье, главное, выключайте за собой воду, а то счётчики. Комнаты соревнуются за звание самой чистой: те, кто на неделе победил, в воскресенье организованно идут в кино… — А что, тут можно длинные волосы отращивать? — спросил Волков, погружённый в свои мысли. Воспетка сбилась. — Можно, конечно. Девочкам. Почему ты спрашиваешь? — Да я вроде и пацана видел… — Серёжу Разумовского? Судя по тону, говорить об этом воспетке не хотелось. — У Серёжи по поведению ни одного замечания. Так что ему делают… маленькую поблажку. А что, тоже хочешь? Косички будешь заплетать? — Да нет. — Волков пробежался пальцами по ёжику на затылке. — Увидел, вот и спросил. — Вот это должно подойти. — Кастелян плюхнул на стойку запечатанный пакет с одеждой и новенькие, ещё с ценником, шлёпанцы. — Давайте, молодой человек, примеряйте. — У себя в комнате примерит, — отрезала воспетка. — Спасибо, Антон Викторович, мы пошли. Что-то она явно недоговаривала.

* * *

За ужином Волков сидел один. Это было ожидаемо и, в общем-то, естественно. Он ощущал на себе любопытные взгляды, но отвечать на них не спешил. Пусть глядят. Любой чужак — тёмная лошадка, и его не примут, пока не попробуют на зуб хорошенько. Чужих зубов Волков не боялся. Свои имелись, не хуже. Так что он спокойно ел, стараясь не бегать особо глазами и не выдавать напряжения. На ужин подали сосиски и разваренные белые макароны. Сосиски он съел, макароны отодвинул на край тарелки. В яблочном компоте плавал мёртвый червяк, похожий на знак вопроса. — Эй, ты. Олень. Волков поднял голову. Белобрысый парень с баскетбольной площадки цыкнул зубом: — Конфеты есть? — Меня Олег зовут. — Как тебя зовут, мы ещё посмотрим. Конфеты, говорю, есть? Жвачка, сиги? — Нет. — У нас тут жадничать не принято. Чё, у вас как-то по-другому было? — У нас как везде, — сказал Волков. — Было бы, поделился бы. Правда нет. За плечом у белобрысого маячил здоровяк и ещё пара ребят, которых Волков пока не запомнил в лицо. Ну, по крайней мере, с вожаком всё ясно. Теперь основная задача — дать понять, что на его место ты не претендуешь, угрозы не предоставляешь, но и гнобить себя не дашь. — Допустим, — сказал белобрысый. Руки он держал в карманах штанов, демонстративно их оттопыривая. — Можно было б тебя потрясти, конечно, вдруг чё выпадет… но ладно уж, пожалею, Лидия Пална говорит, у тебя стресс. Чё, реально вас закрыли из-за двух трупов? — Есть такое. Белобрысый присвистнул. До Волкова долетел шёпоток. Краем глаза он видел, как девчонки за дальним столом вытягивают шеи. — И чё, те правда из окна кинулись? Бошками об асфальт — хруп? — Как арбузы. — Ты видел? Волков кивнул. — Ничего особенного, трупы как трупы. Утром уже забрали, асфальт намыли. — Жесть, — удовлетворённо протянул белобрысый. — Лан, смотри. Про «не жадничать» это я серьёзно. Пока чисто предупреждаю. Они ушли. Волков без особого удовольствия доел остывшую сосиску. Зачем-то потрогал вилкой макароны, уже слипшиеся в бледный липкий ком. Никакого такого особого стресса он не ощущал, просто в горле иногда вставал очень похожий комок — не выплюнуть и не проглотить. У тех двоих вроде как любовь была. Вера и Саша, из старшаков — по шестнадцать им, что ли, было… Волков так и не знал в подробностях, что там у них произошло, хотя слухи бурлили, как ментос в коле. Директор в итоге сидел под следствием, а народ распихали по другим детдомами и воспитательным центрам. Волков догадывался, что по этому поводу положено что-то ощущать, но не мог толком ощутить ничего. А черепа у людей реально хрупкие. Кажется, арбуз он есть в ближайшее время точно не сможет. Вот нахрена с жизнью кончать? Мозгов, что ли, нет? Любовь до гроба, дураки оба. Волков в такое ни за что не вляпается, он умнее. Когда он шёл из столовой, взгляд ожгло яркое пятно. Рыжие волосы Разумовского казались ещё рыжее среди тоскливых серо-зелёных стен. Опустив голову, Разумовский сосредоточенно тёр резинкой альбомный лист, будто до дыр хотел протереть. Сдувал труху и тёр снова. Рука сбоку у него была вся в оранжево-красных и чёрных пятнах, но он этого не замечал. На краю стола стояла пустая тарелка с застывающими остатками подливы. Видать, и правда ему волосы разрешили за «примерное поведение». Эти макароны сожрать — надо реально ангелом послушания быть. С крылышками.

* * *

Били после отбоя, дождавшись, пока Волков выползет из комнаты отлить. На голову ему накинули чью-то куртку, и он нихрена не видел — даже сколько их было. По ощущениям, пятеро или шестеро. Поначалу он пытался отбиваться, но его быстро повалили на пол. Потом, уже дойдя до уборной, он отплевался от крови и как следует ополоснул рот. Зубы были целы — это главное. Беззубые мужики выглядят убого, а вставлять искусственные дорого, и когда бы ещё получилось. Хорошо, что не придётся. Разбитая губа кровила, в глазах полопались сосуды, но это были мелочи. В прошлый раз прописывали жёстче. Тут даже без подожжённой ваты между пальцами обошлось, хотя ночь, конечно, ещё не кончилась. Было душно. Хотелось на воздух. Но такой роскоши, как открытое окно, здесь не предвиделось. Спасибо Вере с Сашей, где бы они сейчас ни были. Мысль о том, чтобы вернуться в спертую темноту комнаты, вызывала тошноту. Касаясь прохладной стены ладонью, Волков побрёл по коридору — сам не зная, куда. Лица вдруг коснулся ветер. Недоверчиво хмурясь, Волков свернул за угол. И остановился. Луна, огромная, подтаявшая с одного боку, как шарик сливочного мороженого, висела над подоконником. На подоконнике, поджав под себя босые ноги, сидел Разумовский. Ночной ветер шевелил ему волосы. Это смотрелось так чудно, что Волкову захотелось ущипнуть себя за руку. Будто бы он спал. Будто бы он смотрел кино про самого себя, и вот наконец-то скучная завязка подошла к концу и началось по-настоящему интересное — та самая часть, где ему пора провалиться в кроличью нору, или найти в шкафу Нарнию, или выйти из окна, вспомнив, что он умеет летать. А потом Разумовский захлопнул альбом и торопливо спрыгнул с подоконника. И наваждение ушло. — Ты как окно открыл? Оно ж без ручки. — Никак, — буркнул тот. — Оно уже было открыто. Я ничего не трогал. — Да ладно, — сказал Волков с досадой. — Я стучать не пойду. Тот лишь хмыкнул. Не верил. Хотя и с чего бы ему верить, Волков тут первый день, а Разумовский, судя по всему, в принципе доверием не избалован. И опять альбом — ест он с ним, спит с ним, в душ, наверное, тоже ходит с ним... Что он там рисует? — Я ничего не трогал, — повторил Разумовский таким тоном, словно Волков ему нарочно помешал. — У тебя кровь по подбородку течёт, вытри. И он исчез в темноте коридора. Непонимающе пожав плечами, Волков подошёл к всё ещё распахнутому настежь окну и высунул голову. Осенний ветер холодил лицо. Хотелось умыться этой сырой чернотой, с её запахом прелых листьев, с цепью далёких голубоватых огней на горизонте, где выгибался дугой автокад. Он свесил руки вниз и стал смотреть, как медленно-медленно, собираясь по капле, кровь падает вниз и становится едва заметным пятнышком в оранжевом пятне фонаря.