Велосипедик

      Лев Алексеевич спустился на стоянку и направился к своему монстру, как его называла Лёвина сестра Лилька. Впервые увидев его новенький Эскалейд, она восхищенно присвистнула и сказала:       - Весь в тебя!       - Что, такой же большой и красивый? - самодовольно погладил себя по прессу Лёва.       - Нет, такой же обжора! - рассмеялась Лилька.- Жрет бензин, поди, как не в себя. Его же не прокормишь. Хотя... Тебе все равно деньги некуда девать. Жены-детей нет. Дом построил, деревьев насадил целый сад, сына... Ну, с сыном, конечно, проблемка. Усыновил бы уже какого-нибудь сироту-бедолагу, сделал бы доброе дело.       - Ну, если только лет 20-25, - улыбнулся тогда Лев.       Вырастить сына, как предполагалось поговоркой, действительно было проблематично. Его и зачать-то было непросто, потому что Лев Алексеевич был махровым геем. Женщин не признавал категорически, потому и сперма его в женском организме могла оказаться только в случае суррогатного материнства. А к этому Лёва был еще не готов, несмотря на свои добротные 35 лет. Хотя такие расходы вполне мог себе позволить. Был он просто феноменально везучим в бизнесе и, как у царя Мидаса, к чему бы не протянул свои жилистые руки, все начинало приносить прибыль, даже абсолютно упадочные к моменту покупки предприятия. Но, конечно, к везению прилагались недюжинный ум и чуйка, которая не один раз помогала и выручала его в жизни.       Казалось бы, живи и радуйся, однако... Все его заработанные деньги вместо того, чтобы чтобы обеспечить своему хозяину беззаботную жизнь в свое удовольствие играли против него. Во-первых вкалывать приходилось практически без выходных и отпусков, потому что приглядывать за своим холдингом, несмотря на толковых и расторопных помощников, приходилось безустанно. А во-вторых, что всерьез начинало расстраивать Лёву, это мешало устроить стабильную личную жизнь. Нет, мальчиков хватало, но практически всегда в отношения вмешивалось его благосостояние. Как оказалось, даже те, кому он изначально нравился, порой даже до влюбленности, через совсем короткое время начинали по-хозяйски тратить его деньги. Денег было не жалко, он их при жизни потратить по-любому не успеет, слишком уж много их было, в наследство оставлять некому, сестра бездетная, как и он, и такая же хваткая в своем бизнесе, ей помощь не нужна. Но парни, которые очень старались накупить себе побольше всякого барахла, включая ювелирку, делали это так, как будто торопились нахапать побольше до того, как он их турнет. И делали это с возрастающей жадностью, переставая стесняться, так что с ними на самом деле приходилось расставаться, потому что жадность Лев Алексеевич считал позором и мерзостью.       Да и Лёва сам как дурачок западал всегда на один и тот же тип - длинноногих, модельной внешности блондинов с голубыми глазами. И каждый раз обжигался. Со временем перешел на парней из эскорта и успокоился. Вызвал, тело успокоил, заплатил и свободен.       Сегодня он решил съездить в супермаркет самостоятельно, отпустив наконец в отпуск свою помощницу по хозяйству. И хотя в холодильнике полки были заполнены разнообразной правильной едой, хотелось чего-нибудь этакого, чего Мария Анатольевна категорически не допускала на кухне, строго следя за Лёвиным питанием. Её отпуск - прекрасный повод пожрать вредных копченостей, чипсов, разных намазок и выпить пива перед телеком. Лев, таща к машине два под завязку набитых пакета, уже предвкушал, с каким удовольствием он, приехав домой, отрежет ломоть датского хлеба, положит сверху кусок копченой грудинки, намажет все это безобразие ядреной горчичкой и...       И вдруг услышал какой-то скулеж. То ли ребенок потерялся и плачет, то ли щенка кто-то бросил... Отмахнуться от чьей-то беды Лёва не мог никогда, всегда был в первых рядах меценатов и спасателей. Закинув пакеты в багажник, он пошел на звук, который никак не мог идентифицировать - временами он напоминал и кошачье мяуканье, и щенячье поскуливание и детские всхлипы. В самом дальнем углу между запыленным микроавтобусом и стеной обнаружилась девочка, попой сидящая на холодном цементном полу, поджав под себя ноги, горько плачущая в закрывающие лицо ладошки. Видны были только темные волосы, гривкой спускающиеся до плеч и разодранные до крови острые коленки, выглядывающие из дыр в джинсах.       Лёва присел возле девочки и прикоснулся к тонкой ручке:       - Эй, малышка, что случилось? Кто тебя обидел?       Девочка испуганно дернулась и открыла заплаканное лицо.       - Ничего, - мальчишеским дискантом сказала она, - все нормально. И рукавом вытерла мокрый нос.       - Может тебе помочь? - предложил Лев Алексеевич. - Ты же не просто так плачешь.       - Я же сказал, все нормально! - отмахнулась девочка.       Девочка? Ни фига нет! Это был пацан лет 15, с огромными карими глазами и ресницами до самых бровей, опухшим от плача красным точеным носиком и пухлыми губешками, вздрагивающими от еще не закончившегося рёва.       - Ой, извини, я подумал, что ты девочка, - повинился Лёва.       - Вы не первый, - насупился парнишка и, поднявшись, потопал к выходу.       - Подожди, - попытался остановить его Лёва, - давай я тебя отвезу домой, ты же поранился, вон, коленки ободраны. Ты где живешь?       - Уже нигде! - не поворачиваясь всхлипнул пацан и ускорил шаг.       - Стой, - притормозил его за плечо Лев Алексеевич. - Пойдем в кафе, я тебя угощу чаем с пирожными, а ты мне расскажешь, что случилось. Может быть, я смогу тебе помочь.       - Не сможете, - срывающимся голосом выкрикнул мальчишка и попытался убежать.       Лёва повернул его к себе лицом, достал из кармана платок, вытер ему нос и, взяв крепко за руку, повел к выходу со стоянки.       Котик, как звала его когда-то мама, когда была трезвой, остался сиротой в шесть лет. Отца своего он не знал совсем, а мать постоянно путалась, когда рассказывала о нем. То он был летчиком и разбился во время испытательного полета, то полярником, замерзшим в льдах Арктики, то боевым офицером, погибшим как герой. Когда Костя подрос и поумнел, он понял, что мать и сама не знала, от кого родила единственного сына, ибо все ее романы сопровождались обильными возлияниями, от которых она в конце концов и умерла. А Котика определили в детский дом, потому что родственников его опека найти не смогла.       По достижении 18 лет его из детского дома торжественно проводили во взрослую жизнь, вручив ключи от комнаты в коммуналке. Учеба в колледже на слесаря-сантехника, куда всех пацанов из детдома определял детский дом, не дала ничего ни уму, ни сердцу, поэтому работать он пошел в кафе, убирал вечерами и мыл посуду. Денег было мало катастрофически, но с голоду не умирал, в кафе всегда что-нибудь оставалось из приготовленного, одежду берег, в общем, прозябал. Но была какая-никакая стабильность, которая рухнула сегодня, впрочем вполне предсказуемо.       Одним из соседей в его коммуналке оказался бывший "сиделец", который воспылав "любовью" к Костику, начал домогаться взаимности. Сколько мог Костя отбивался, спасало то, что в квартире всегда кто-то находился, а шума этот утырок боялся, возвращаться на зону он не торопился. Но сегодня на Костину беду, он оказался с этой мразью вдвоем, и тот, уже не опасаясь, что кто-нибудь помешает, чуть не изнасиловал пацана. Котику повезло огреть его утюгом по голове и пока тот козел чесал репу, он чесанул подальше от урода. Возвращаться домой он не хотел категорически, друзей, у которых он мог бы остановиться, у него нет, денег на съем другой квартиры - тем более. Жизнь загнала в тупик, и что делать дальше, он не знает. От этой безысходности он и плакал так горько, забившись в угол стоянки.       Все это Котик, запивая горячим чаем вкусные пироженки, откровенно рассказал красивенному крепкому мужчине, который привел его в уютное кафе, угостил вкусностями и внимательно слушал его горестный рассказ. Почему-то этот синеглазый великан вызывал доверие и желание прильнуть к его крепкой груди.       - Вот что, Котик, - решительно заявил Лев Алексеевич. - У меня сегодня выдалось свободное время, и я планировал провести его в домашней уютной обстановке...       - Я сейчас уйду, - засобирался Котик, восприняв заявление великана как окончание их общения, - спасибо, что угостили...       - Сидеть! - пригвоздил его Лёва. - Куда ты пойдешь?       - Не знаю, найду, куда, - скрывая набегающие слезы, отвернулся Костя.       - Вот именно, что не знаешь. Ты что, думал, что я тебя вот так оставлю после того, что ты сейчас мне рассказал? Поедем ко мне. Поживешь, пока не устроишься в жизни, а я тебе помогу. И не вздумай отказываться. Считай, что тебе сегодня Дед Мороз встретился и ты можешь у него просить все, что хочешь. Вот ты о чем мечтаешь?       - Вы смеяться будете.       - Пока не вижу, над чем в твоей жизни можно смеяться.       - Велосипедик, - почти прошептал Котик, опустив голову. Стыдно было до невозможности. Ему жить практически негде, а он об этой своей несбывшейся детской мечте вспомнил. О том, с какой безнадежной завистью смотрел, как за оградой детдома рассекают на красных, синих, зеленых велосипедах и заливисто смеются дети под присмотром своих мам и пап. И такие они все счастливые, каким никогда не стать Костику, у которого и папы-то никогда не было. Красный велосипедик стал для него несбываемой мечтой, символом счастливой жизни, где все люди красивые и улыбаются друг другу, а не пьют из горлышка бутылки вонючую водку, а дети не прячут от других конфетку, неведомым образом не отобранную более сильными пацанами.       - Велосипедик, говоришь, - изменившимся голосом произнес Лёва, с трудом проглотив комок в горле. - Будет тебе велосипедик, Костя. Дед Мороз всегда исполняет желания, даже давние. Поехали, Котик, домой.