Тошнота

      Все было не так уж и плохо. По крайней мере, ей так казалось от вида наконец пришедших приличных средств с донатов. Она в целом не испытывала нехватки денег, особенно в последнюю сотню лет, просто ей хотелось с кем-то это разделить. Давая разум людям, — или не очень людям? — нетрудно было догадаться, что он разовьется до того, что они будут сливать кучи денег или на пышные формы юных(иногда не очень) девушек, готовых сделать все, что угодно, ради лишних пары тысяч, или на откровенную жестокость. Иногда быстрый выброс дофамина был намного важнее какого-либо здравого смысла и норм морали. Это удручало. Впрочем, она в какой-то мере объединила оба этих жанра, но не то, чтобы ей это нравилось.       Заходить на страницу в соцсети было просто бессмысленной тратой времени, ведь на комментарии она никогда не собиралась отвечать, а вся лента была то ли в новостях, то ли в одно и иных постах, половина которых про то, как же её зрители хотели, чтобы она их вспорола и обмотала свое обнаженное тело их кишками, а другая гласила, что они сами были бы не прочь разложить её на столе. Она не была особо слабонервной, беря в учет только род её занятий, не говоря о реальной профессии, но от подобного живот начинало крутить. Противно. Ей в целом не нравится внимание, а такое восхищение её личностью вызывало не столько отторжение, сколько разочарование. Но она не могла справиться с этим сама. Даже не видя их лиц(и слава Богу), даже если они ещё более озабоченные и конченные, чем во всех смыслах чудовище на их экранах, даже если она будет чувствовать ещё большую вину, выставляя все напоказ, даже если они не знают… Как хорошо, что они не видели тебя без этих бинтов, да, ■■■■■? Не стояли рядом, вдыхая запах гнили и пота на влажной потемневшей ткани, уже покрывшейся черным склизким грибком. Не трогали прямых далеко не от укладки волос, прилипающим к редким открытым участкам кожи или кровью присохшим к марлю. Не пытались понять, почему она каждый раз вместо того, чтобы разорвать упаковку с очередным веществом, оторвать скотч, бинт — что угодно, ногтями или зубами, ведь так намного проще, берет первый попавшийся острый предмет. Не догадывались, почему она носит маску, и что за причудливый богохульный протез у нее на глазу, по форме выреза в нем напоминавшим распятие, но выглядящим чересчур натурально — кто же будет с крестами на подвеске и в белой вставке, заменяющей глазное яблоко, рыться в трупах?       С тяжелым вздохом «Роз» встала с просевшей кровати, белье на которой не менялось настолько давно, что в некоторых местах скапливались колонии паразитов. Хотелось есть. Нет, не их, не подумайте! Хоть что-то. Она так давно это не делала, и… В горле появилось отвратительное чувство. Встал ком. Голова резко закружилась, хотелось сжать её, настолько сильно, чтобы череп треснул, а вытекшие мозги окончили её страдания… или затекли в пищевод, насыщая хоть так. Живот скрутило, хотелось сжаться, настолько, чтобы мышцы начали лопаться, а органы превратились в единую массу. «Роз» бежит в ванную, дрожащими ладонями закрывая свой рот пытаясь сдержать позыв настолько, насколько возможно. По губам, меж пальцев стекала непонятного цвета жидкость из крови вперемешку с желудочным соком и, вероятно, чем-то раннее съеденным. Тонкие пальцы до боли втиснулись в ободок унитаза, неестественно изгибаясь с приглушенным хрустом, а темно-красная, вязкая жидкость окрасила ржавые стенки своими сгустками; часть вместе с водой расплескалась по полу. Сейчас в этой смеси можно было разглядеть не пережеванные ягоды и бисквит, комки взбитых сливок, растекался, видимо, шоколад и фантики с бумажными упаковками и фольгой, которые невпопад было снимать. В желудке все продолжало неприятно бурлить и сдавливать, мышцы были невероятно напряжены, будто кто-то извне давил на них, не давая расслабить ни на секунду. Такое чувство, что они давили, разрушали кости. Вязкое содержимое его не давало девушке сделать и вдоха, отчего той приходилось лишь кашлять между жадными попытками получить хоть малую дозу кислорода. Конечности похолодели, сведенные судорогами. Среди кислотного привкуса во рту различить можно было разве солоноватые, почти не ощутимые на лице от прочей боли слезы, сами по себе текущие из покрасневших глаз. Хотя их вкус было трудно отличить от металлического вкуса крови.       Это было отвратительно. Не из-за самой ситуации, а невозможности ее, казалось, единственного и вроде естественного исхода. Единственного, и такого желанного.       Прошло ещё какое-то время, прежде чем «Роз» буквально выползла из ванны, с трудом волоча конечностями по старым прогинающимся половицам. Свежий красный след покрывал другие, более темные, что так и не были отмыты и начали покрываться темной волокнистой плесенью, разделяющейся от новых потоков и перебираясь вслед за девушкой, все дальше по ещё текущей жидкости. Так и не поняв, куда ей нужно, она осталась лежать так, на полу, затуманенным взглядом наблюдая за плывущей комнатой. Она не до конца понимала, это ли от слабости или реально. Уже не хотелось думать. Кухонные столы будто плавились, почти реально разрезая стенки носа едким запахом горелого пластика и лака; лампы лопались, но вместо осколков с них что-то стекало, а образовавшаяся воронка из деформированного журнального столика вбирала все в себя: и «осколки», и бумаги, и давно завядшие цветы, — будто некая ведьма прямо сейчас собиралась варить свое зелье. Только представьте этот суп из совсем не съедобных материалов, жидкого стекла, потрескавшихся лезвий и покрывшихся бело-черным наростом бинтов — потекли слюнки? Вот у «Роз» полость рта начала ими наполняться, заставляя раннее наполнение желудка стекать вниз по горлу на грудь, живот, ноги, пол… Почему-то ей это показалось аппетитным, весьма. Неужели от голода и такое можно в себя запихнуть? Если представить, накладывать это можно было бы в раскрытую сверху черепную коробку, заделав горячим клеем ненужные отверстия, а после набирать руками, будто испиваешь святой воды из кувшина, или же просто от нетерпения вылить все в рот, с упоением ощущая, как теплая жидкость с металлическим привкусом и приятной мясной ноткой растекается по языку, после наполняя собой горло и медленно, тягуче растягивая наслаждение, спускаясь по пищеводу, одаривая чувством некого благоговения.       Почему-то эта мысль её насмешила. Она не знала, сходит ли она с ума. Вместо смеха получилось только выкашляться, и то с трудом, проглатывая обилие слюны. Голова жутко болела где-то справа, на миг показалось, что кто-то звал. Такое бывает от усталости. Это нормально. Надо добраться до стола, выпить таблетки, и лечь спать, наконец отдохнуть. Всего лишь. Но сил абсолютно не было, а глаза не хотели закрываться. Слишком шумно. Еле как сумев напрячь мышцы, чувствуя как они скользят по сосудам и кости, она приподняла туловище на руках, с трудом пару секунд удерживая его на месте, а после, подогнув под себя ноги, чуть ли не упала на них, оставаясь сидеть на коленях. Ее трясло. Взгляд абсолютно не фокусировался, а силуэты предметов, и так мало различимые ввиду не лучшего зрения, исказились еще больше. Она уже не понимала, помнил ли ее мозг, как они выглядели изначально. Все казалось таким естественным. Может, все так всегда и выглядело?       Ослабленные тело шаталось из стороны в сторону, подобно ньютоновскому маятнику бьясь о другие тела по бокам, каждое из которых с новой силой настигало изувеченных конечностей. Хотелось обратно упасть на пол, но сил не было даже на это. Казалось, суставы на руках уже не готовы были держать их и ослабли почти настолько, что ее локти начали выгибаться то в одну, то в другую сторону. Туловище просто поддалось импульсу, но не падало только от того, что его вовремя отшибал в сторону другой удар. Она нашла это медитативным, прикрыв глаза. Все серое вещество будто уже растеклось в голове и билось о ее стенки с каждым толчком, по ощущениям, уже вытекая из ушей. Звуки сливались в единый шум. Машины, существа, деревья, ветер… Она представила все это обилие ощущений, стекающим по мочкам её ушей, как наполненный бокал и только сейчас поняла, насколько сильно хочет пить. Во рту моментально пересохло. Она поморщилась, поджав потресканную губу, от чего та закровоточила, что уже абсолютно не ощущалось. Так бы и продолжалось, если бы какое-то мигание не заставило ее посмотреть на потолок — а где ваше «Flash Warning»? От резкого света в голове начинало гудеть, будто она смотрела прямиком на солнце, которое включали и выключали каждую секунду.       Сейчас далеко не Рождество, но прямо над ней висела огромная ель, украшенная пестрой гирляндой. Глазки-светодиоды мерцали, туда-сюда передвигая цветными зрачками. Признаться, ей никогда не нравились подобные украшения — слишком отвлекали внимание и освещения как такового не давали, делая их абсолютно непрактичными. Есть же много простых украшений, почему бы не использовать их? Да и зачем они вообще - ламп хватило бы, но даже так они ей были не нужны. С макушки её спустилась звезда на словно иглы(по правде это больше походило на фаланги) колкой мишуре, по-стальному треща с каждым метром спуска и заворачивалась в непонятные фигуры. Неясно, как выдерживающие подобные акробатические трюки штаны полосами покрыли все тело шута, маска которого резко сменилась на веселую, когда его конечности в миг сломались, не выдержав следующей позы. Стоп… Откуда тут шут? Это было просто разлагающееся тело, которое от переворота сменило выражение лица, когда свисающая кожа опустилась вниз вместе с головой, а штаны были просто тянущимися суставами. Лицо горе-гимнаста медленно, с противным всхлипом слезло и скатертью накрыло дерево, на ветвях которого вырисовывались странные, но чересчур знакомые лица, что-то невнятно шепчущие. А сейчас точно Новый год?       На самом деле, она любила праздники, особенно Пасху за её религиозную составляющую, но не ту часть, когда в раскрашенных яйцах попадаются мертвые крысы! Сдирать клыками кожу, идя от основания хвостов ниже, будто поедая виноград, было не особо веселым занятием. Хоть и личинки, будто посыпкой покрывающими головки куличей, были вкусно-хрустящими.       Вдруг тело сбоку слишком сильно ударило ее, заставляя упасть, больно ударившись головой о кухонных гарнитур(или что от него осталось?). На миг все встало нормальным, и в голове промелькнула мысль, что это все — полнейший пиздец. Вероятно потом она и будет так думать, если вспомнит это, когда кто-то найдет её оболочку и поможет… И правда, почему он не может помочь? Мужчина под столом, хватит сидеть, аки извращенец, и подсматривать! Это неприлично! Еще и смеетесь?! Ах вы… И нагая девушка дала звонкую пощечину наглецу, бесстрастно продолжающему щупать ее колени, пока маленькая девочка наблюдала за этим, вдруг решив повторить подобные действия, крохотными ладошками ведя выше по ее внутренней части бедра. Женщина вздрогнула и застонала, когда ручка смогла полностью войти в нее ввиду своих маленьких размеров, но с невиданной простотой, проходя все глубже и глубже, пока не дошла до конца. Поняв, что ей что-то мешает, ладошка решила раскрыться, схватившись за что-то и резко потянув вниз. Неизвестная закричала, схватившись руками за ребра под грудями, ногтями протыкая плоть меж ними. По бедрам ее струями стекали жидкости красных и желтых цветов вместе с какими-то пластинами, похожими на ногтевые, но очень больших размеров. Твердый материал свернулся, будто от страха побелел и превратился в облезлое перо, утовающее в слившихся в нечто темно-синее жидкостях и утекающее глубоко в прощелины меж растопыренных досок.       Несостоявшиеся матери, как незнакомка, не особо привлекали «Роз» — на нее наказывала горесть от вида женщин, не сумевших родить свое чадо, но наблюдать за непонятной оргией из подошедших особ среди эмбрионов, за крепкую пуповину влекущимися за ними по гнилому паркету, было довольно занимательно. Пожалуй, фразу «роди меня обратно» девушка воспринимала немного не как засовывание новорожденных обратно в вагину под громкие хлюпанья и блаженные стоны женщин, купающихся в крови как собственной, так и их же случайно раздавленных во время «прогулки» детей, если сгустки клеток, многие из которых не успели принять вид зародыша, ими считались. Вроде, при аборте считается, что нет. Возможно, это и было абортом? Или выкидышем? И тогда они предпочли бы, чтобы дети навсегда остались в них, а не появлялись на свет, к сожалению идя совсем к другому. Их заставили? Девочка подошла к ней, поедая красное, скользкое мясо непонятной текстуры с множеством сосудов. Субстанция двигалась, будто дыша, и с каждым таким вздохом увеличиваясь. В какой-то момент её раздуло от жидкости внутри настолько, что можно было почти увидеть то, что находилось внутри, но помимо сосудов там ничего не было. Интересно… «Надо бы написать статью о том, что плацента не обладает лечебными свойствами», — подвела итог «Роз», сильно толкая в живот малышку ногой и живот той слипается с позвоночником, от чего ту тошнит прямо на пол. Субстанция из её рук падает на пол, сначала отпруживания, но после лопаясь, выпуская наружу блондинистые волосы вперемешку с зубами и ещё чем-то, в чем запутались ноги девушки. Кажется, одна из них застряла в побелевшем расширенном зрачке.       Она и не заметила, как стянула с себя бинты по пути обратно, в ванную(когда она начала двигаться?). Точнее, оторвала — кровавые корки было легко отодрать только в тех местах, где над порезами скопилось слишком много влаги, влекущей за собой инфекцию, а более новые же пришлось с силой отдирать. Из не заживших, сочившихся белым гноем ран прорастала новая форма жизни, образованная от не сменяемого покрытия, что создало неимоверное количество бактерий; с каждым куском оторванной ткани выпадали опарыши. Каждое ранение оканчивалось почти черным синяком; местами прослеживались отметины, схожие с трупными пятнами. В таких пятнах, в целом, было всё ее тело, спрятанное под плотными слоями бандажа. От них не скрылось даже лицо, проявляясь не только в сулящих о физиологических проблемах(даже не недосыпе) мешковатых кругах под глазами, но и дряблая неравномерного оттенка кожа, которая, к слову, имела необычный даже для окружающего расового разнообразия серый цвет. Не сказать, что ей был важен уход за собой, ей в целом она не была важна. Но что-то каждый раз заставляло её и зашивать глубокие раны(правда не тратя силы на обработку), и обматываться как мумия, и изредка, но мыться, и принимать медикаменты. Где же они?       Из каждой «грибницы» на коже торчали непонятные отростки, которые так и хотелось вырвать… Пальцы медленно проходили через потемневшие эластичные стенки, приятно щекотав каждое мышечное волокно. Нащупав подушечками лоскут, они скользнули вокруг него, обхватывая и отрывая нежный белый слой, будто пленку, каждым движением заставляя тело подрагивать от ласк. Избавивший от них, из ран выпустились фонтанчики под напором, будто та сейчас принимает контрастный душ после трудного рабочего дня. На вид для нее они напоминали то ли червей, то ли очень твердые волосы, то ли все вместе. Правда не все из них давало такой необычный и забавный эффект, только особые, эластичные и тонкие, будто нити. Она и не заметила, как начала отдирать один за другим с правого предплечья, безуспешно пытаясь забинтованными пальцами разодрать остальную кожу. На самом деле, она делала это неосознанно: в голове не было абсолютно никаких мыслей, а взгляд тупо смотрел плитку, из сколов которой пробиралась непонятного рода масса. Все звуки, голоса на фоне сначала слились в единую мелодию, а после и вовсе превратились не больше, чем в шум. Процесс ей казался медитативным.       Концентрация вновь вернулась когда её пальцы столкнулись с чем-то твердым. По какой-то причине ей это показалось слишком неестественным, заставляя ладонью ухватиться за один из объектов и начав сначала расшатывать, а потом и раскручивать в стороны. Все это время на тело в правой части действовало какое-то давление, отдавая в голову, будто мигрень. Щеки чуть покалывали от жара. В конце концов, испачкав и так нечистое помещение, ей удалось закончить начатое. Бросив на пол желтоватый тонкий цилиндр с отростками по краям, «Роз» вновь просунула подушечки пальцев глубже, вырывая из себя тихий, сдавленный вздох. Это ощущение казалось ей таким правильным, это жжение и ноющее напряжение, переходящее в бессильную расслабленность с лишь легкими пощипываниями. Раздвинув пальцы, она прикусила губу пожалуй слишком сильно. Хотелось скулить. Вслед за пальцами прошла вся ладонь, входя все глубже и поднимаясь все выше, приятными ощущениями разрывая волокнистые ткани и проминая гладкую плоть. Не сказать, что ей это нравилось, точнее её здравому смыслу(если он остался), но её тело испытывало неистовое удовольствие от этого теплого чувства внутри, такого болезненного и жгучего; от ощущения своей слабости, почему-то дарящей наоборот большие силы, растекавшиеся адреналином по венам, в надежде получить ещё большее наслаждение, большие увечия. Ее душа и оболочка плавились в накрываемой истоме, экзальтации. Ее одновременно пробирало опустошение и наполненность, сливаясь в микстуру ощущений и туманя разум. Она уже не видела свет, который ей хотелось, но так чувствовала близость к нему, почти родственную.       Под эйфорией она взялась за ещё один похожий цилиндр и начала крутить его. Крутить. Крутить. И крутить. Пока на его месте не остался лишь мешочек из кожного покрова с ошметками плоти и переплетающимися кровеносными сосудами или тем, что от них осталось. Было похоже на вспоротое рыбье брюхо. Признаться, этот перевес из-за несмотря на негативные воздействия оставшейся кисти начал ей мешать, так что, недолго думая, она придавила ступней «кармашек», отрывая такую неуместную и раздражающую, но уцелевшую ладонь, а после пиная ту в сторону ногой. Растягивающаяся лозами пористая кожа под напором своего же тела доводила почти до восторга только своим видом, но ощущения, когда она не разом, а частями отрывалась, было не описать. Эластичность ткани не давала ей настолько быстро с ней расправиться, так что и без особых извращений растянуть миги блаженства не составляло труда.       Но её главной ошибкой было повернуться к разбитому, отражающему ввиду своего покрытия стеклу. Свой собственный вид её то ли пугал, то ли по-хорошему будоражил, заставляя как-то криво улыбнуться и прыснуть. Левой рукой та оперлась о раковину. В голове пустота. Она давно бросила попытки разобрать, что окружало ее, ведь это было все: шелест деревьев, смех, гул моря, жужжание пчел, треск костра и завывания ветра, смешанных с чужими голосами, твердящими одну и ту же фразу, так ей ненавистную, но такую обыденную, что ли, что та даже перестала обращать на нее какое-либо внимание и пытаться прекратить этот возглас, будто припев песни из одного и того же слова, полностью потерявшего и вес, и смысл. Ее образ в стекле плавился, постоянно меняя форму, будто перекручивая фотопленку. Изредка её пробирали моменты осознания, но ей нравилась утрата четкости в осязании и туман в разуме. Это по-своему расслабляет. Но ее вид со стороны каждый раз отрезвлял, отчего челюсть невольно, но сильно напрягалась. Ее отсутсуие вида. Кто она? Безжизненная кожа была ей противна, а белые, красные, синюшные и красные отметины на ней, сделанные самолично, становились своеобразной отдушиной и единственным успокоением.       Ей было противно от самой себя. Но этот вид она запомнила. Сейчас же она не понимала, кого или что она видела. Ей противно от своей внешнгсти. Голоса. Привычек. От этой милой девочки со стеклянными голубыми глазами, наполненными слезами, что прикладывала тонкую руку с хрупкой ладошкой к стеклу. Что..? Они были столько же похожи, сколько и различны: возможно, выбрав она иной путь и сделав иное решение, её жизнь бы изменилась и стала такой же яркой и светлой, как блики на слезах той крохи, безмолвно шевелившей губами в попытках что-то сказать. Все же, судьбы нет у тех, чьей души не существует, потому свое будущее может выбрать только она сама. Ей не хотелось вспоминать, что конкретно послужило тем самым переломным моментом: это вызывало внутри почти физический груз, источник которого она не могла вспомнить. И ей не хотелось. Но она каждый раз напоминала самой себе об этом. Просто своим существованием. Ей никогда не забыть это, но попытки просто убежать вместо того, чтобы справиться, давали противоположный эффект — делали воспоминания ещё более ранящими. Ещё более яркими.                   Бам.       Зеркало треснуло на этот раз округлым углублением в стене, откуда чуть-видно исходил пар. Казалось, куда больше? Оно и так вдребезги разбито. Но, видимо, было куда, раз эта же точка, ровно на лице «Роз», продолжала углубляться до момента, пока механические однотипные движения пальцами перестали давать какой-либо результат.       Ее буквально разрывало от злости. Единственное, что ей было ненавистно в этом мире, ведь до глубины души любила каждое живое и неживое изваяние Божье, это лишь такое родное детское лицо. До треска сжав рукоять оружия, она откинула его в сторону, быстрым шагом и с громким хлопком еле-еле державшейся двери выходя из комнаты. Она не могла их ненавидеть, но вид всех этих созданий в этот момент вызывал у нее прилив желчи, а все вокруг стало невыносимым. Ее изуродованные, разделенные начетверо и ещё один и некогда сшитые меж частями ступни давили каждую чертову руку, голову, сухожилие или пасть — да все, пытавшееся зацепиться за хоть один выступ свисающей от отсутствия опоры кожи, вызывая истошные крики, от которых уже просто начинало сводить челюсть. Ведь теперь она все отчетливо слышала. И её это раздражало.             Первый шкафчик - бам! Провал.                   И дверца упала на тумбу.             Второй шкафчик - бам! Провал.                   Падать нечему, помимо плесневелой буханки хлеба, которую та хотела позже съесть с шоколадной пастой, срок годности которой явно давным-давно истек.             Третий шкафчик - &$\*! ^%&^#                   У нее не было третьего шкафчика. Вероятно, это шлепнула кисть её(или нет?) руки об стены.       Будто бы и не искав ничего, ноги привели её сразу к нужному месту, а пальцы потянулись аккурат за необходимым предметом. В голове шумело. Острые ряды зубов быстрым движением разорвали упаковку, а рука машинально начала проделывать выученные действия за две, будто сразу подстроившись под отсутсвие пары. Взяв в рот поршень, она набрала в шприц жидкость и, присев на осколки не так давно разбитой посуды и с концами уничтожив батон, пальцем ноги оттянула одну из вен в районе локтя, прямо из заготовленного отверстия.

***

***

— Роз, это просто пиздец. — …       Девушка прошипела, трепя остатками руки. Ей повезло, что она левша.       В это же время высокий, крепкого телосложения, что особо виднелось ввиду отсутствия одежды на его туловище, парень в пакете из какого-то магазина вынес часами ранее отрубленную кисть, кости, а также какое-то мясо — неясно, принадлежало оно руке вообще или было взято из другого места. В её… лачужке? такого добра было хоть отбавляй, и толком не поймешь, что из этого что. Её плоть была такой же гнилой. До костей. И клеток. — Серьезно, заебала.       Она лишь закатила глаза и фыркнула, отводя взгляд куда-то в сторону. «Роз» в целом не любила смотреть на кого-либо во время разговора или совместного времяпровождения, будь то посиделка дома или светское мероприятие. Несмотря на все, что произошло, её тело абсолютно не дрожало и было полностью расслабленно, как и мускулы лица. Она скорее выдавливала из себя этим эмоции в попытках выразить реакцию, нежели ощущала это. Парень в то же время протянул ей пакет с кровью для переливания. — Не ебу какая тебе там нравится.       Его резко перебил хриплый и осевший женский голос с трудно различимым(как и вся речь сейчас) акцентом. — Третья отрицательная. — Не ебет. Роз, тебе возможно правда нужны лекарства с более сильным эффектом. Я заебался каждый раз приходить сюда, потому что, блять, без понятия, как мне реагировать на ебанное фото хуй пойми чего без единого, сука, пояснения! Даже, блять, эта хуйня про убийства, которую Джасти всегда смотрит, приятнее.       Он стиснул пакет в руках до того, что казалось, держа он его содержимое, от него бы ничего не осталось. Из его лба начали прорастать два бугорка. Она смотрела на них, не моргая. Ее единственный зрачок помутнел. — Я справлюсь, — за её волосами что-то дернулось. — Конечно, влажная мечта редрум-комьюнити. — Визуально по нам видно, кто на что дрочит.       Потупив с пол секунды, парень расхохотался. Бугорки пропали. «Роз» молчала.             Кажется, кому-то пропишут новые таблетки.