let me inside

      ничего в этом мире не имело значения.       неважно, сколько и какими методами охранник пытался завоевать доверие своих соседей, как осторожно и вежливо старался общаться. все бесполезно. и будто бы всегда так было.       никому нет дела до того, что ты так-то защитник и жертва, возносящаяся кропотливым часам работы, холодным и страшным ночам во имя спокойствия и безопасности окружающих. потому что, когда ты начинаешь раздражать этих самых окружающих «медлительностью» или звонком в темное время суток для того, чтобы просто удостовериться, все твои заслуги в одночасье растворяются.       а терпенье сторожевого растворялось еще быстрее. ему-то для чего терпеть все эти людские истерики и чужое недовольство? что его, молодого парня без семьи, родителей, друзей и вообще кого-либо рядом, останавливает от того, чтобы распахнуть двери очевидному монстру в апартаменты и дать устроить кровавый пир? вот, к примеру, тому же, что стоит сейчас за стеной, прогадав только с звонком в квартиру.. а так от человека не отличить. идеальная копия.       — открой дверь. я знаю, как тебе они надоели. как хочешь, чтобы я порвал их в клочья, — юноша тихо хмыкнул на острую, клыкастую улыбку за стеклом, а после перевел взгляд на телефон, по которому на него только что наорали. «нормальные люди в такое время пытаются спать, бестолочь». «их на утро ждет настоящая работа, мелкий уебок». действительно, почему бы не преподнести жестокий урок? кто его после такого сможет обидеть? — давай… не позволь им оставить все вот так, — что его останавливает?       только моральные принципы и тщедушные попытки быть полезным обществу. стать ценным хотя бы для кого-то. охранник грустно вздыхает — «хорошая попытка» — качает головой и нажимает красную кнопку, набирая номер службы Д.Д.Д.       жаль, что никогда не получалось.       и какой ж степени безумия нужно было достигнуть, чтобы строить глазки монстрам, лукаво улыбаться и откровенно флиртовать с чудовищами? должно быть, парень правда сошел с ума, раз мог назвать внешность некоторых из них приятной.       а что ему оставалось делать, и как себя развлекать, если люди при любой возможности отталкивали и держали дистанцию, одиночество жрало, не оставляя и куска, а мысли повеситься не оставляли наедине с самим собой и на единую секунду?       правильно, ничего.       «когда же это все закончится?»       уже поздно. охранник зевает, прикрыв глаза. лишь слабо подрагивающие ресницы выдавали то, что он еще не провалился из этого мира в беспокойный сон, хотя был на верном пути к этому. на улице самый пик ночи.       только если бы она могла убить свое несчастное дитя ледяными объятиями или бесконечной тишиной… ему не услышать невесомых и мягких шагов. только если бы могла освободить от душащих мыслей… ему не почувствовать беззвучной опасности рядом, всего в паре сантиметров от себя. только если бы… ему не понять, что приятное тепло у шеи способно убить … а? это был призрак?       ресницы едва зашевелились от фантомных ощущений, но окончательно охранника поднял со стола стук в окошко.       он резко выпрямился, отлипнув от стола со спутавшимися волосами и сонно-опешившим взглядом, чтобы взглянуть на, должно быть, самое обаятельное существо на свете. темные, короткие волосы, высокий рост и хорошее телосложение. да, он наверняка выглядел просто нелепо по сравнению со своим соседом.       — доброй ночи… — от намеков на улыбку в виде слегка пошевелившихся красивых губ внутри что-то натянуло струной, — прошу простить за столь поздний визит… задержался на работе. могу я попасть домой?       — да… да, конечно, — мысли все еще скомканы, путаются друг о друга и слипаются - последствие сна, — как я могу не пропустить такого красавца… — изо рта льется бред. пальцы осторожно перехватывают мягкие документы, но вся информация на них черным текстом расплывается и скользит по бумаге мимо пальцев и невнимательного взора, — и все же почему так долго? знаете, что вам вообще повезло? меня уже не должно было быть здесь, фрэнсис, — проба чужого имени, считанного с бумажек, на вкус, как давно желаемая сладость. на ощущение, как мягкий-мягкий мех, спасающий в такие околелые ночи, как эта. впрочем, узнать в лице господина моссеса, глядящего с документов, не так давно заселившегося здесь жильца все-таки удалось.       — и все же мне крупно повезло встретить эту прелесть здесь, — от ухмылки плечи накрыл табун мурашек, а на лицо полез глупый румянец. охранник уткнулся в бумажки, совершенно не вчитываясь, как обычно это делает, лишь вслушиваясь в бархатный голос за стеной, — хотел закончить со всеми делами и не уследил за временем.       «и чем так долго могут заниматься работники молочной фабрики?» — взгляд непослушно выскользнул с документов сначала на шапку, потом на красивые уставшие глаза напротив.       понять, что молочник уставал, было проще простого, но все это было больно подозрительно. глубокая ночь, вежливость, комплименты в конце концов! сторожевой не мог вспомнить, когда с ним говорили так мило и не кидались ядовитыми фразочками в ответ на его флирт. даже монстры. а тут самому делать ничего не приходилось…       — простите, я перепроверю, хорошо? уже глаза слипаются.. — нервная усмешка, попытка увильнуть, не пересечься взглядами.       — конечно, я не тороплю, — абсолютное спокойствие со стороны, отчего-то успокаивающее и тебя. оперевшись о стенку, сосед также уводит взгляд куда-то в сторону, — хотя, застав вас в таком состоянии, я не могу не предложить отдохнуть в ближайшие дни. в моей компании.       листок едва не вылетел из рук, а легкие не повредились от зашедшегося кашля. округлив глаза, ему оставалось только в смущении уставиться на мужчину, хитро улыбающегося в окошко.       — кхм… ни к чему вас не обязываю, фрэнсис, — парень качает головой с улыбкой. в самом деле, никто не вынужден был за ним ухаживать…       — как и я вас, — молочник кивает, наконец оставляя охранника спокойно или не очень проверять документы и думать о своем.       хотелось скрыться в переставшем расплываться тексте или под одной из этих бумаг, трясущихся в руках. или чтобы это предложение сходить на свидание ему сейчас не приснилось. или уж совсем не просыпаться.       набрав побольше кислорода, юноша вновь взялся за документы, упустив очередную улыбку следящего за ним соседа. он искренне старался не думать о том, что по ту сторону стены мог быть не человек. или человек, насмехающийся над глупым сторожевым.       что по итогу?       все документы, проверенные не раз и не два, идеальны. его внешность и он сам по себе идеальны. на телефонный звонок никто не ответил - моссес жил один. что требовалось еще? наверное, только этого чудесного лица в списке людей, что должны были вернуться домой сегодня.       все внутри будто бы рухнуло или покрылось холодом.              — не успели подать заявку? не вижу вас в сегодняшнем списке, — тон голоса почти не выдавал беспокойства охранника. взгляд снова забегал по бумажкам и дальше. он что-то упустил, да?       — правда? помню, что подавал ее, как только пришел на работу, — да и сам молочник будто напрягся, а тепло-каштановые глаза потемнели, — это, должно быть, какая-то ошибка.       в это хотелось верить до боли. было какое-то томное желание поддаться этому по-прежнему спокойному и тихому голосу, нажать кнопку, пропустить его в дом и утонуть в тишине, засыпая под воспоминания об этом красивом проклятии…       но боковое зрение внезапно поймало изменение. нечеловеческую трансформацию, перекосившую лицо. и, конечно, стоило взглянуть ему прямо в глаза, он был все тем же очаровательным молочником… не монстром. жаль. жаль, увиденное невозможно просто так забыть.       — отдохнуть, да? — горький смех, печальная улыбка, — я почти поверил доппельгангеру… — даже если бы привиделось, попытаться вывести монстра на агрессию стоило… они порой сами щедро выдавали себя, стоило только выбесить своей подозрительностью.       — стой… — пораженный взгляд, упущенное официальное обращение. значит правда. без явного желание поднятая трубка телефона. как там был номер?       неважно! ладони, впившиеся в стекло, не дадут набрать.       сторожевой должен был поскорее прожать необходимые цифры, но замер, уставившись в глаза за стеклом.       — не звони им, — одна обольстительная улыбка с едва сведенными бровями, и парень чувствовал себя уже околдованным. уж слишком томным был этот шепот. да и к чему ему было пытаться? уже, наверное, каждый сосед дал понять, что никто в помощи юноши не нуждается. желание бросить телефон и покончить со всем все равно было больше, чем необходимость набрать номер и продолжать стараться, — пожалуйста, — это все так глупо. трубка оказалась на месте. а номер так и не набран.       сторожевой опустил руки на стул. он сдался, окончательно сдался.       — вот так… — «фрэнсис» кивнул, проводя пальцами по стеклу. какой молодец, да, «моссес»? — а теперь дай мне войти.       и, наверное, именно на этом моменте парень окончательно сошел с ума. но ноги прижались друг к другу сами по себе, это был не он. надо же ни с того ни с сего держать планку смелого и заигрывающего собеседника. даже если весь мир внутри рухнул, а, что уж говорить про настроение и чувства, все вокруг потеряло значение.       — войти? куда же это? — улыбка омрачала лицо, но не настрой, передаваемый по воздуху невидимыми искрами.       — куда впустишь, — и монстр этот настрой, по всей видимости, уловил.       надо быть полным дураком, чтобы отворить двери в небольшую комнатку своей смерти. надо быть мнимым альтруистом, чтобы быстро вырубить систему охраны, дабы монстр не проник дальше его гребаного пропускного пункта, в дом, к соседям, которые заслужили смерти куда больше. но парню нет дела, кто и какие ярлыки навешает на его бренное тело, пока он вжимается в стул и закрывает глаза, прислушиваясь к приближающим шагам и готовясь к кончине.       — и все же, почему открыл мне? — рычащий, горячий шепот в ухо, заставил чувствительную кожу загореться. можно даже ненароком открыть глаза - от красивых рук умирать не страшно.       — хочу… — но веки сомкнулись и пока держатся. сторожевой проталкивает ком в горле, осознавая, что выбирать между двумя вариантами еще никогда не было так сложно - «тебя» или «смерти»? нет… — чтобы ты убил меня.       человеческое смирение раздражает и раззадоривает. оно мелкой спичкой разжигает костер неясного, постороннего желания, нужды чуть ли не сильнее голода. ему временно придется отойти на второй план, хоть это и совсем не было свойственно монстру - ставить что-либо выше охоты и пропитания.       но человека хотелось попробовать по-другому. и, быть может, была другая причина в этой внезапной прихоти, к примеру, пробудить у кое-кого хотя бы небольшое желание жить, однако думать об причинных и переменных не приходилось.       нужно было действовать, даже если жертва и не думала увильнуть. быстро и точно наклониться к самой шее, прокусив клыками верхние слои послушной, поддающейся кожи и слизав капельки крови. поймать сбившиеся дыхание и сердцебиение. уловить напряжение не только в своих, но и в чужих штанах. поймать, наконец, губы напротив в внезапный поцелуй.       вряд ли бы «фрэнсис» стал это делать, зная, что юноша не чувствует того же. людишки были просты, их чувства и мысли ощущаемы даже сквозь самые плотные стены.       — ч-что.. что ты делаешь? — соприкосновение губ встречает вопрос и легкий румянец. парень не был против, но не понимал. или делал вид, что не понимает.       — давай же, малыш, — руки проскальзывают под рабочую форму и выбивают из груди неровный вздох, пока так нагло изучают изгибы на теле. доппельгангер шепчет в самые губы, — не притворяйся, что это не ты заигрывал со мной сейчас.       не прислушиваясь ни к одному из голосов разума, в этот раз за поцелуем тянется сторожевой.       руки под тканью рывком заставляют пуговицы разойтись, рубашку свиснуть с плеч. ничего из происходящего не способствовало тушению разгорающегося в теле парня пожара, лишь подливало масла в огонь. хотелось больше.       каждая ответная реакция человеческого тела на касания выдавала неопытность и желание. а монстр брал с невиданной жадностью каждый кусочек, игрался и выжимал с него все соки, одновременно давая сторожевому то, что было так необходимо. внимание. трепетное, рычаще-голодное, неспособное к длительному ожиданию и вместе с тем нежное.       это поглаживающие прикосновения и сжатие кожи до красных пятнышек, это вылизанные и слегка покусанные, взбухшие соски, это ощущение мокрого языка на животе, чуть выше паха, стягивающее узел возбуждения внутри потуже. тепло, разливающееся по телу, и расслабленность. бесконечные рваные вздохи и полустоны, заполняющие комнату.       — какой ты чувствительный… — сцеловывая засос, доппельгангер поднимает глаза на партнера, вальяжно устроившись у того в ногах.       — а ты красивый… — на выдохе произносит охранник, смущенно отводя взгляд, словно шестиклассница, впервые сделавшая комплимент объекту обожания.       — ты это говоришь, только потому что я выгляжу, как человек, — «моссес» хмыкает, трансформируя часть лица на родной облик, а пальцы на когти. резкие царапины на боках вынуждают юношу посмотреть на монстра, — а так?       и потеряться от этой ухмылки и ряда клыков, задохнуться точно так же от сияющих точек на черных впадинах полуприкрытых глаз, как от одного из смелых касаний к телу.       — поцелуй меня.. — шепот будет идеальным ответом, лишающим всяких сомнений и взгляда «серьезно?» напротив. а после несдержанные, глухие полустоны в поцелуй, переплетенные языки - робкий человеческий и скользкий, длинный доппельгангера.       «фрэнсис» был невероятно доволен тем, как легко парень плавился в его руках и расслаблялся настолько, что уже не мог бы оказать никакого сопротивления. и одновременно с этим был раздражен, нетерпелив от нелепого промедления - хотелось перестать дразнить себя запахом еды, хотелось наконец откусить кусок и проглотить.       документы сброшены с рабочего стола, а полуголый охранник расположен на нем, прямо под самым окном и под двойником. одежда явно лишняя. она очень мешает. тяжело смотреть в глаза партнера, когда единственное, что прикрывает тело - висящая на плечах рубашка. от этого же становится томно, блаженно, и страшно.       страшно в первый раз, но ноги поддаются, пока их раздвигают, а мокрые пальцы легко проскальзывают во вход.       — ф-фрэнсис… — стон с непривычки удержать не дается, парень больше и не держит себя, бесстыдно шепча имя. а имя ли? ресницы поблескивают на свету, — я… могу тебя так звать?       и монстр улыбается на эту попытку заботиться о его «комфорте». так глупо, но мило.       — задаешь мне такие вопросы, хотя я собираюсь сожрать тебя, — человеческое тело дрожит и дергается в руках от мокрого следа на шее, оставленного языком, от длинных пальцев внутри. он стонет опять, нервно трется ногами о чужие бедра и жмется, а монстр обнимает его и продолжает эту сладкую пытку для них двоих.       — о-ответь… — слова приходится вытягивать из себя силой, мозг уже не слушается и ничего не понимает, а ведь ничего серьезного еще даже не началось. сторожевой чувствует, что сошел с ума, но так желает большего, самозабвенно насаживаясь на чужие пальцы.       — можешь, — шепот и влажные поцелуи, вливающиеся в комнату неприличными причмокиваниями.       пальцы исчезают, и охранник скулит в поцелуй, сжимая плечи своего мучителя, но замирает, когда в пространство между ног упирается член. отстраняется и сглатывает панически, слушая успокаивающий шепот прямо у уха. и кивает на вопрос «готов ли»?       а-ах… внутри все горит и болит. так сильно, так больно, что хочется сбежать, но держат. не дают уйти от невыносимой боли, из-за которой приходится кусать губы, судорожно ловить ртом воздух и впиваться пальцами во все, что под руку попадется - чужие руки, стол, оставшиеся листы.       все же, по шипению напротив нетрудно понять, что ему не одному больно. внутри так туго, узко и жарко... однако вне всяких ожиданий моссес не делал хуже, срываясь на человека, или не игнорировал чужой дискомфорт, думая лишь о своем.       — тише.. — шепот заколдовывает и вынуждает расслабиться. постепенно, не без застывших в глазах слез и нежных слов. каждое движение причиняет боль, поэтому двигаться не дают, осыпая поцелуями и укусами. возбуждение от этого лишь растет, гуляя волнами по телу. не может не тронуть, когда за тобой так трепетно ухаживают, почти забывая о собственных желаниях. почти.       как только двойник углубляется, а после почти выходит и повторяет движения, комната вновь тонет в громких вздохах. два тела, совершенно не созданные друг для друга, сгорают от этого странного и необходимого контакта. они тянутся один к другому, требуют испробовать больше. каждая мысль, слово, вздох и звук на пару мгновений исчезают.       — вот так… мой мальчик, — невыносимо приятно от слов, произнесенных хвалящим тоном. с каждым толчком и выбитым из груди стоном становилось легко, пусть до сих пор и непонятно. удовольствие приходит так же понемногу, как уходят неприятные ощущения. а пока снова хочется целовать идеальные и ровные губы доппельгангера и прятаться в его объятиях, — ты чудесен.       откуда монстру знать такие слова? зачем вытворять со своим поздним ужином такие вещи? задыхающийся от движений в теле и краснеющий охранник ведь мог ненароком… почувствовать вкус жизни.       а кто сказал, что страдает он один от действий другого? все происходящее было их маленькой игрой и местью, каждое излишнее, им не присущее проявление внимания были сделаны нарочно, в отместку за прошлое. ничего большего, что могло бы произойти между людьми или, как знать, даже монстрами.       хорошо, что думать об этой пытке на двоих времени не было. темп стал недостаточно быстрым, а внутри до сих пор горело. и пусть от охранника уже ничего не осталось после нескончаемых касаний, поглаживаний, поцелуев и укусов, усеявших все тело и особенно скопившихся на груди, было непристойно хорошо и чертовски мало.       а когда двойник попадает в комочек нервов, весь мир блекнет и исчезает, и остается единственное желание. больше прикосновений сюда, да, вот здесь…       прося одними губами - «сильнее, пожалуйста» - юноша расплывается в стонах, пока его втрахивают в стол, обхватив за бедра. как самый послушный мальчик, он полностью принимал в себя фрэнсиса и несмотря на всю ощущаемую резкость, смешанную с мягкостью, умолял о большем. «еще, еще!» чтобы с ним не возились, а брали прямо на столе, как можно грубее. потому что так, внутренний, туго связанный узелок распутывался куда проще.       — быстро же я развратил тебя, малыш, — даже являясь монстром, доппельгангер не был в силах отказать прелестному сторожевому.       хотя почему не мог? все-таки он был монстром, и если двойнику хотелось подразнить человека, резко прекратив движения внутри, он дразнил.       — мм~м! п-пожалуйста, фрэнсис… н-не останавливайся, — очаровательно извиваясь и скуля в руках моссеса, парень пытался насадиться на член, но не мог. слишком крепко держали.       — малыш правда этого хочет?       — д-да! я так сильно хочу тебя… п-прошу… — каждое слово давалось юноше с трудом, и было садистским удовольствием наблюдать за тем, как он мучился, постанывая и не скрывая своего искреннего желания, — фрэ~энсис…       с каждым резким толчком ощущение приближающегося конца становилось отчетливее. голова полностью пуста, как и легкие. на языке только лишь грязные просьбы и чужой язык. и тела горячие, нагретые, как угли. а внутри жарче, жарко, прямо тут, в этой точке…       доппельгангер ловит губы напротив в поцелуй лишь за тем, чтобы сторожевой в итоге отстранился, вскрикнув от подступившего удовольствия. семя окропляет живот, пока парень ртом спешно ловит воздух. монстру нужно на пару секунд побольше, чтобы излиться и запятнать белесой, горячей жидкостью до того чистое и непорочное тело человека, заставляя последнего в свою очередь скулить от внезапного тепла. но как же хорошо.       охранник рвано дышит, слегка выгнувшись на столе и закрыв лицо рукой, а фрэнсис подхватывает ладонь и убирает ее в сторону, чтобы вновь заключить в короткий поцелуй.       глаза не слушаются, все тело устало, а от приятных до покалывания в ногах ощущений еще и ослабло. он не спал слишком долго.       — фрэнсис… — наблюдая из-под почти закрытых век за самым красивым монстром, парень зовет тихо.       — да? — проводя когтями по груди, доппельгангер ухмыляется и облизывает клыки. сердце под ребрами теперь гулко стучало, а желание умереть уже не было таким острым. такую жертву будет куда приятнее съесть.       — спасибо.. — глаза все же закрываются, теперь, должно быть, навсегда. ночь забирает его, даруя спокойный сон.       двойник хмурится в непонимании. «спасибо»? это еще за что? он цепляется за человеческую руку, требуя ответа, но сторожевой уже спит. и даже эмоции с мыслями не считать. монстрам не подвластны человеческие сны, по крайней мере, не всем.       моссес злится. естественно, он будет. к чему ему было сбивать аппетит сопливыми фразочками? ну, да не важно…       избавившись от следов их маленького веселья, названный фрэнсис делает надрез на груди, проводя когтями вдоль, до самого живота. вскрывать пищу не впервой, но в этот раз руки почему-то осторожничают, разрезают осторожно. охранник дергается во сне и мычит, но не просыпается.       от органов приятно пахнет. по жилам красиво течет кровь. искусство… монстр не может оторвать жадного взгляда с колотящегося, еще пока живого сердца. голод наконец берет свое. длинный язык скользит по стенкам теплой плоти, слизывая теплый кровавый сок, но… отчего-то есть все не хочется. доппельгангер тихо рычит, нависнув над телом юноши, но заставить себя не может.       люди обычно не стремятся распрощаться с жизнью. да и в целом не тянутся к монстрам в объятия. что с этим мальчишкой было не так? поправляя пряди чужих волос, фрэнсис прислушивается к ослабевающему дыханию. с такой раной ему оставалось недолго.       быть может, он дотерпит до утра, и кто-то найдет из его злосчастных соседей. или он попадет в нескончаемый сон раньше. как знать… монстру лишь остается бросить свою несчастную жертву в этой душной комнате на произвол судьбы.