О цепях и поводках

Олег думает: это навсегда. Они с Серым, в смысле. Лучшие друзья. Навсегда. В огне, в воде, в медных трубах, как там взрослые говорят. Что за медные трубы такие, Олег, правда, понятия не имеет, но знает, что он с Сережей даже сквозь них пройдет, если понадобится. Он мелко трясется на багажнике велосипеда, громко клацает челюстью на особенно глубоких выбоинах, а один раз даже позорно взвизгивает, когда Серый попадает задним колесом в колею, но каким-то божьим чудом выруливает обратно. — Я с т-тобой б-больше так не поеду, — подпрыгнув на очередной кочке, стучит зубами Олег. Серый обиженно встряхивает рыжей гривой. Олег отплевывается от его волос. — Очень вкусно, — саркастично заявляет. — Да хватит тебе душнить, — отмахивается Сережа. — Приехали почти. Если не считать поездку туда-обратно на этом трясущемся советском чудовище, старше их обоих вместе взятых, лежать вот так с ним у речки, вдоволь наплававшись и нагулявшись по перелеску — чистый рай. За рай надо платить — мельком думает Олег — и ему он достается почти бесплатно, всего-то за отбитый копчик. Серый лежит рядом, зажмурив от солнца глаза. У него весь нос и щеки в смешных бледных веснушках, и Олег хочет сказать ему, как это красиво — но молчит. Во-первых, сам Сережа их терпеть не может, во-вторых — ну как он скажет, и что Серый подумает? Короче, лежать вот так на начинающей жухнуть от жары траве у речки вдвоем, сбежав с уроков — Разумовский согласился только после обещания пройти с ним вместе все пропущенные за сегодня темы — чистый кайф. Ветер там, солнце, рекой пахнет, деревьями, иногда жужжит кто-то. Благодать. Сережа вслепую нашаривает его ладонь и градус благодати поднимается. — Всегда бы так, — одними губами шепчет Олег, переплетая пальцы с сережиными. — Как? — таким же шепотом отвечает Серый. — Вот так. Сережа, кажется, понимает, поэтому в ответ молчит и дважды крепко сжимает его руку. Олег повторяет за ним. Обратно ехать гораздо приятнее — то ли Разумовский, наконец, научился объезжать колдобины, то ли Олег привык трястись. На ладони продолжает гореть прикосновение. *** — Да ладно тебе, это же такой шанс! Ну не в ПТУ же мне идти, — горячо и почти зло говорит Сережа, и Олег опускает руки. На второй час спора у него, кажется, заканчиваются аргументы. Это навсегда, повторяет себе Олег. Это должно, просто обязано быть навсегда, и даже если Серого сейчас не получится переубедить, он сам так просто не отступится. Никуда он не уедет. Сережа потирает пальцами переносицу. — Хочешь, поехали вместе? Все равно, что я в Москве без тебя делать буду? Поступишь куда-нибудь, куда возьмут, я тебе попытаюсь как-нибудь помочь с учебой? Ну пожалуйста, Олег, — уже совсем тихо говорит он. Тоже, видимо, устал спорить. Даже странно. Легче говна наесться, чем пытаться переспорить Разумовского, если ему что-то втемяшилось. — Как-нибудь и куда-нибудь — звучит надежно, — кривовато усмехается Олег. — Будто у тебя здесь есть план получше, — парирует Серый. — Плана нет, — соглашается Волков. — А еще нет денег, знаний, жилья и билетов в Москву. Серый хмыкает и довольно целует его в уголок губ. Переспорил таки. — Организуем. Как-нибудь. *** На вокзале Серый, на удивление, не истерит. Не плачет, не злится, не язвит и вообще выглядит спокойным, как удав. — Я же не навсегда уезжаю, — неуверенно говорит Олег. — Я и писать тебе буду, и в увольнительные приезжать, и вообще… Сережа кивает, и кивает, и кивает, завесив лицо волосами, и Олег, не зная, что ему еще сказать, продолжает нести какую-то ерунду, пока Серый не берет его за руку. — Возьмешь с собой? Я тут распечатал, — тихо произносит Сережа, протягивая маленький картонный квадратик. Их фотка в олеговой общаге. Смешная фотка — Серый первый раз в жизни попробовал траву, и они сначала долго смеялись, потом ели фруктовый лед, потом Сережа сфоткал их в зеркале в ванной с зелеными от химозного льда языками, а потом они так же долго целовались, и каждое прикосновение отдавалось куда-то под ребра, и Серый, кажется, даже плакал от счастья, пряча глаза, чтобы Олег не видел — Олег видел, Серый знал, что видел, Олег знал, что Серый знал, что он видел. — Возьму. Разумовский два раза крепко сжимает его руку, Олег повторяет за ним. *** Навсегда, повторяет себе Олег. На-все-гда. Вадик треплет его по загривку, весело скалится, и тут же шлепает по ягодицам. — Не трогай меня, — рычит Олег. — Это был последний раз. — Не кипятись, Поварешкин, — хохочет Дракон, — уйдешь в увал и встретишься со своей принцессой, снова будешь сверху. Или так и будешь на фотку в кармашке дрочить? Олег пытается досчитать до десяти, и где-то на трех глаза застилает красная пелена. Он наматывает бегом круги вокруг базы, пока легкие не начинают гореть огнем. Он стоит полусогнутый и пытается отдышаться, когда сзади слышатся шаги. Вадик, которого все еще хочется ебнуть по голове чем-нибудь тяжелым, молча протягивает бутылку воды, и Олег почти благодарен — и за то, что тот обозначил свое присутствие, и за воду — но злость никуда не уходит. — Мудак ты, Поварешкин, даже спасибо не сказал, — ухмыляется Дракон. — Захочешь отблагодарить, так я пока спать не буду. Красная пелена, за час бега на убой успевшая почти исчезнуть, вспыхивает так, что Олег почти слепнет. Вадик, конечно, все равно оказывается сверху, но когда кровь из его носа капает Олегу на грудь, он удовлетворенно прикрывает глаза и кончает. *** Сережа прогоняет его из спальни, часами разговаривает сам с собой, практически не ест, и не знай Олег его всю свою жизнь, решил бы, что он сидит на солях. — Так зачем, говоришь, тебе эти плиты? — осторожно спрашивает он, подходя со спины. — Не твое дело. Я плачу тебе деньги, вот и делай свою работу, — он чуть медлит, — наемник. Если Разумовскому что-то втемяшилось, разубеждать его бесполезно, думает Олег. Наемник, значит, наемник. Как скажешь, босс. Сережа изменился сильнее, чем Олег — видимо, в этом и проблема. Видимо, так это и заканчивается. Мысли о навсегда были по его части, все верно. Не совсем то, чего он ждал, подрываясь из Сирии в Россию буквально в одну ночь после сообщения с незнакомого номера. Чай не дурак, новости смотрит, и от кого приходит сообщение, сомневаться не приходится. Вадик, помнится, его тогда встретил прямо у выхода с базы. — Ну здорова, отец, — ухмыляется он, покусывая зубочистку. — Иди спать, — устало говорит Олег. — Мне придется тебя убить, если ты меня не пропустишь. Вадик недоверчиво всматривается в его лицо, а потом разражается хохотом. — Смотрите-ка, Волчок зубки отрастил? Не блефуешь, вижу, Поварешкин, расслабься, не надо меня убивать. Он отходит и приглашающе взмахивает рукой перед дверью. — Но на дорогу все-таки посоветую: если один раз уже разорвал цепь, не надо бежать к хозяину по первому зову. Молчу-молчу, боюсь-боюсь! — издевательски поднимает руки вверх, стоит Волкову потянуться к кобуре. Пока он добирается до Крестов, успевает обдумать худшие варианты. Его пытали? Его насиловали сокамерники? Над ним издевались? Какая ему нужна помощь? Сережа блистает на импровизированной сцене, с порога швыряется обвинением в опоздании, и Олег немного выдыхает. Переигрывает, конечно, но красиво ж. Безумно красиво, ага. Зря он выдохнул. На лицо брызгает кровь кого-то из друзей Грома — память услужливо отодвигается и имя не подсовывает. Помнить каждого убитого тяжело и ни к чему. Это только в кино убийцы всех помнят, Волков же со своей памятью и совестью давно договорился. Сережа смеется и деланно жалостливо машет рукой, мол, пока-пока. Ошейник давит на кадык. Неудобно и пахнет клеем с кровью — запах, как в подворотнях девяностых. Олег с трудом сдерживает смешок. Кто о чем, а русский человек — всегда о девяностых. Пахнет клеем, кровью и чем-то сладко-восточным — на одном из парапетов, если присмотреться, видно торчащие палочки диффузора. Сережа склоняет голову, и Олегу кажется, что он видит в чужих глазах страх. Кажется, конечно. Кажутся и чьи-то черные когти, обхватывающие дрожащие сережины пальцы перед выстрелами. *** Разумовский сначала умоляет, потом угрожает, потом предлагает деньги, потом, кажется, снова начинает умолять, уже с угрозами вперемешку, потом разговаривает сам с собой, то бессвязно бормоча сквозь слезы, то срываясь на крик. Олег сидит под дверью, по ощущениям, целую вечность. Долго стоять все еще тяжело, легкие ноют, плечо болит, голова кружится. Дверь приятно холодит затекшую спину. Надо бы вентилятор где-нибудь раздобыть, думает Олег. Вентилятор, стиральный порошок, зубную пасту, хорошо бы не мятную, но уж как повезет, мыло, веревку не надо, веревка есть и будет в этом доме использоваться только по назначению, продуктов каких поприличнее. Если вдруг очень повезет, то хоть что-нибудь, с чего можно включить музыку. Они здесь явно надолго, так что обеспечить себе хоть какой-то комфорт лишним не будет. Сережа за дверью, казалось, почти успокоившийся, снова начинает плакать. Звук бьет по нервам, и вместо знакомой красной пелены не приходит ничего. «Пусто, пусто», — кричит в голове чьим-то полузабытым мультяшным голосом. Где в пустыне найти вентилятор, непонятно. Олег каким-то божьим чудом, не иначе, таки находит почти все из списка. Разве что на стиральный порошок начинается аллергия, и не мятной зубной пасты нигде нет. Ну и вентилятора, конечно. Быт, вроде, кое-как наладить удается. Одному справляться привычно, но все равно тяжело: все ноет и болит, если б менялась погода, то реагировало бы и на нее, а так просто ломит плечо по ночам, и с утра приходится минут по двадцать отхаркивать мокроту из так и не заработавших нормально легких. — Ты, может, встанешь? У тебя так пролежни появятся. Серый не отвечает и не двигается. Олег давит в себе навязчивое желание встряхнуть его посильнее за плечи, отхлестать по лицу, чтобы увидеть хоть какую-то эмоцию на бесстрастном истощенном лице, чтобы он заорал, мол, охуел совсем, Волков, чтобы Разумовский наконец очнулся, блять, чтобы… Вдох. Выдох. — Вставай, я сказал, — насколько может громче повторяет Олег и медленно подходит к матрасу. Чистому, между прочим, матрасу. Он из него два часа песок выбивал, когда купил, клопов выводил, какое-никакое, ну да, не шелковое, но все же постельное белье добывал. Разумовский с тихим хрипом приподнимается на локтях. Олег давит в себе желание схватить, помочь, поддержать, поднять его самостоятельно и просто смотрит. Такая вот задачка: сколько времени потребуется калеке, чтобы довести психа до душа? — Я не уйду, пока ты не встанешь, — то ли в бешенстве, то ли в отчаянии шипит Олег. Сережа издает какой-то странный, сдавленный звук, и Волков сначала пугается, а потом удивленно застывает. — Охуеть у тебя угрозы, — хрипло смеется Разумовский. Олег искренне надеется, что ответный смешок не звучит истерично. *** Очень хочется надеяться: свыкнется. Выпускать Сережу из подвала страшно, но он вроде не буянит, не истерит и вообще ведет себя на удивление прилично. Даже разговаривает. Иногда много, и от этого, конечно, когда-нибудь должно стать легче, но сейчас каждый разговор отдается ударом под дых. Да, я помню, как я в тебя стрелял. Да, мне было очень страшно это делать. Да, я бы сделал это снова. Правила есть правила, Олег. Когда он говорит «иногда мне жаль, что ты выжил, потому что я не могу смотреть тебе в глаза, но и без тебя я не могу тоже», Олег очень долго пытается сосредоточить все свое внимание на носках берцев и досчитать до десяти. На восьми он слышит всхлип. — Ну пиздани меня, давай, — орет Сережа. Точнее, наверное, думает, что орет. Звук высокий, визгливый, неприятный. Пахнет истерикой. Девять, десять. — Чего? — растерянно переспрашивает Олег. — Я же вижу, ты об этом мечтаешь. Давай, пиздани, я не среагирую, как тебе хочется, потому что я твоими таблетками объебан хуже, чем у Рубинштейна, потом ты принесешь мне тарелку с супом из песка и кактусов, или из чего ты здесь готовишь, потому что по-другому извиняться ты не умеешь. А, и таблетки еще. И можем повторять сначала. — Не нравится — не ешь, — ледяным тоном отвечает Волков, но тут же поправляется, — суп, а не таблетки. — А как я буду есть таблетки без супа? Олег отупело глядит на Разумовского, повторяя про себя его вопрос. Ну, с другой стороны, и правда: а как? Таблетки, вроде, надо после еды, чтобы не посадить желудок, и хуй они тут найдут лекарства от гастрита. Тут от кукухи уже скоро кончатся, а еще и гастрит лечить? Неожиданно для себя Олег смеется. Сережа криво улыбается уголком рта. — Найду я, из чего тебе суп готовить, — отсмеявшись, сипит Олег. — Будет из перекати-поля и скорпионов. Разумовский встает с дивана, медленно, очень медленно подходит к нему и присаживается на стол рядом, почти вплотную. Голове страшно, а тело помнит, рука тянется к руке сама, и Серый отвечает на прикосновение. Олег, почти не надеясь, дважды сжимает его руку. Сережа отвечает. *** Как-то не свыкается. То ли таблетки перестают помогать, то ли начинают: Серый дважды сбегает и дважды возвращается, пять раз угрожает ножом, трясясь при этом так, что страшно — в Олега вряд ли попадет, а себя прирежет запросто, один раз ворует пистолет, но Волков успевает вырвать его из ослабевшей руки даже до того, как Сережа подносит его к виску. Олег три раза сам угрожает его застрелить, один из которых сразу после этой идиотской попытки, восемь раз клянется запереть в подвале навсегда, и на девятый понимает: с него хватит. Хватит гоняться за призраками. Хватит, с него хватит. — Иди, — коротко бросает он, и этот собственный спокойный контраст после часового скандала вдруг отрезвляет, в голове становится чисто, пусто, холодно. Разумовский, хоть и немного окреп, все равно тощий, бледный, с черными кругами под глазами. Стоит вот, растерянный. В глаза больше смотреть не боится, здорово, но кажется, пальцем тронешь — и всё, сломается окончательно. Олег знает, что сам выглядит не сильно лучше. — Куда? — непонимающе спрашивает Серый. — Куда хочешь. Я тебя не держу. Вытащил, помог, а теперь, если хочешь, иди на все четыре стороны. Зря он не нашел вентилятор, конечно. Жарит так, что он уже готов сам малодушно съебать в любом направлении в любое место, не являющееся гребаной сирийской пустыней, и пусть гребаный Сережа сам разруливает проблему стирки, готовки, гребаной вентиляции, своей гребаной кукухи и далее по списку. Хватит, думает Олег. Хватит поводков и ошейников, хватит обещаний и вечностей, и войн ему тоже хватит — навоевался, всё, достаточно. — Ключи от машины в столе, — продолжает Олег, отводя, наконец, взгляд, — по пустыне веди аккуратно, у этой хуйни на колесах передачи туго переключаются, в бардачке найдешь карты, ближайший населенный пункт километрах в сорока от нас, за час, думаю, доберешься. Бензина точно хватит, потом заливай девяносто пятый. Сережа выглядит настолько жалко, настолько потерянно царапает запястье и колупает заусенцы на пальцах, что так и тянет сказать, мол, всё, успокойся, пошутил, сейчас обедать будем, я вот суп сварил, да, из кактусов и песка, как обычно, все в порядке, в порядке. Олег сидит как истукан, сгорбленный, легким в такой позе работать тяжело, от сухого воздуха саднит горло, плечо, сука, болит, дышать тоже больно, душно, вентилятор, ебаный насрал, надо было покупать, а не магнитофон, все равно здесь нет никаких кассет, кроме сраных завывающих арабских песнопений, ноги начинают затекать. Серый молчит и тоже почти не двигается, только слегка покачивается. Потом оттаивает, делает неуверенные шаги к столу, достает из ящика ключи, уже быстрее уходит на кухню, находит бутылку воды, вопросительно смотрит, когда берет один из рюкзаков, и, получив утвердительный кивок, запихивает туда пару футболок. Дверь закрывается почти неслышно. Олег прикрывает глаза. *** Дверь открывается так же бесшумно, как и закрылась, но у Олега реакции быстрые, выверенные, а пистолет лежит под подушкой. — Я не такой живучий, как ты, — говорит знакомым голосом силуэт в дверном проеме. — Что-то забыл, — даже не уточняюще, а утверждающе говорит Олег, но глок не опускает. Разумовский проходит внутрь, все в такой же нелепой, развернутой к Олегу позе, с поднятыми руками, и медленными, но уверенными шагами приближается к дивану. — Чего тебе достать? — сухо спрашивает Олег. — Ничего. Он садится рядом, и пистолет теперь направлен ему под ребра, и Олег искренне скучает по уже почти родной красной пелене, которая бы сейчас решила все его проблемы разом, но она не приходит. — Я хочу попросить у тебя прощения, — просто говорит Разумовский, и Олегу хотелось бы заорать, выстрелить, разнести это лицо кулаками, закопать труп в бархане, закопать его живьем в бархане, но в голове морозная ясность. Хотелось бы сказать: «Какое, нахуй, прощение, ты меня бросил, ты меня чуть не убил, ты меня снова бросил, после того, как я уже один раз почти тебя простил даже без твоих сраных извинений, куда ты, блять, возвращаешься, что тебе еще от меня нужно?», но слова не вырываются из горла. Много чего хотелось бы, вообще-то. Ничего не получается. Рука трясется, и пистолет приходится опустить. — Прости меня, Олеж, я еблан, прости меня, — повторяет, и повторяет, и повторяет Сережа, и Волкову кажется, что у него блестят глаза, и верить в это не хочется, но, господи, и правда, кажется, блестят, и правда, кажется, под глазами блестит мокрая дорожка, и правда. Сережа находит его руку, и Олег чувствует его страх. Он отвечает.