Не парься

Я, возможно, помню, как это было. Мы тогда приехали в столицу на старты, какие-то школьно-общажные, которых одно только упоминание к моменту завершения нашей к ним подготовки у каждого из команды вызывало тошноту, ибо тренер наш, Вадим Геннадьич, так гонял нас по стадиону последние несколько месяцев, будто готовил к Олимпийским Играм. От нас Евген тогда ушёл, сдался, не выдержал. Геннадьич любил угостить остротами тех, кто не успевает за остальными на тренировках, где рассекали мы каждый раз как в последний. А если кто-то уходил к другому тренеру или, как Евген, уходил из спорта вообще, то предела своим высказываниям о том, как слабы, ничтожны и вообще никому не нужны такие спортсмены, Геннадьич переставал видеть совершенно. Так мы и заканчивали подготовку к московским стартам, слушая ворчание нашего деда о всех недостатках Евгена, о том, что правильно он сделал, уйдя из спорта, о том, что без него будет гораздо легче расти, о том, что в нашем спорте "девчонки" не нужны. Уши вяли у всех, но все терпели и слушали. А я в каком-то смысле даже разделял взгляды Геннадьича. Как минимум, мне, как и нашему мужскому спорту, девчонки были не нужны. Мы прибыли в Москву за неделю до первого дня соревнований. Мы - это я, Стас по прозвищу Сайгак, Влад, крайне пытливый и потливый парень с белыми кучерявыми волосами, стаер Андрюха, самый скромный, но самый, чëрт возьми, титулованный из всей команды, и Макс, невероятно противный человек, которого язык не поворачивался назвать человеком. Почти сразу после заселения в отельчик рядом со стадионом, на котором должны были проводиться старты, нам встретились наши главные соперники - москвичи. Две московские команды, членов которых мы по цвету формы кратко называли серыми и синими, жили с нами в одном блоке отеля. В каждой команде было по пять человек, каждый на свою дистанцию. Бежать предстояло шестьдесят, сто, четыреста, тысячу и три тысячи метров. По итогам трёх дней соревнований выявлялась команда победителей. Всё, впрочем, как у всех, классика. До нас дошли слухи, что москвичи уже пятый год подряд забирают первенство на этих соревнованиях. Тогда же стало понятно, почему Геннадьич так усиленно нас тренировал. Хотел на закате лет своих стать тренером-сенсацией, прервавшим череду побед московских команд на скачке местной водокачки. Как рискованно, как смело.. Ага, конечно. Думать, что сможешь прославиться на местечковых низкосортных стартах - это ещё куда не шло, но думать, что сможешь прославиться на местечковых низкосортных стартах с такой командой, как наша - самый настоящий верх абсурда. Ведь кем мы были? Все как один : перестроенные из-за пубертата с всегда сопутствующими ему гормональными перепадами подростки, не особо выдающиеся и перспективные. Громада Андрюха ростом под сто восемьдесят испытывал большие трудности на своей дистанции из-за широченных плеч, которыми постоянно задевал других спортсменов, и слишком длинных даже для бега ног. Влад, из раза в раз стартовавший на дистанции, которую никто никогда не замечает из-за малой зрелищности и быстроты происходящих событий, успевать следить за какими многим просто лень - шестьдесят метров - сам ничего и никогда не замечал. Причиной того была пушистая, похожая на созревший одуванчик чёлка, то и дело падающая Владу на глаза во время быстрого бега. Из-за неё он плохо видел дорожку и своих соперников. Сколько раз говорили ему сбрить это безобразие - всё без толку. Сайгак Стас ещё лучше - пришёл в лёгкую атлетику оздоравливаться, но в итоге только сильнее посадил своё здоровье. Сердце его не било совсем, брадикардия. Ему часто становилось плохо на тренировках. Про Макса и говорить нечего - ублюдки никогда не добиваются высот в спорте. Хоть и считают себя добившимися. А я сломался на сборах годом ранее, и правый голеностоп с того времени частенько напоминал о себе негромким, но крайне болючим похрустыванием. А ещё я очень нервный. Падаю в обморок от любого, даже самого незначительного всплеска адреналина в крови. Геннадьич не любил меня за это и потому редко звал выступать. Я уверен, он, как и Евгена, не справившегося с тяготами спортивной рутины, из-за моей вечной тревожности считал меня "девчонкой". Может, я ей и был в каком-то роде. Это могло бы объяснить то, почему меня так прëт от вида парней. Особенно спринтеров. И их накаченных сочных бëдер. И мощных круглых задниц. Я никогда не мог спокойно смотреть на спринтерский низкий старт. Всегда предполагал, что ожидание выстрела стартового пистолета, после которого спринтеры могут выпрямиться и наконец побежать, было для меня куда более невыносимым, чем для них. Короче говоря, в нас никто не верил, даже мы сами в себя не верили. У нас попросту не было сил на это. По приезде мы даже не знакомились с ребятами из других команд. Оставили всё на завтра. Тогда я, помню, обратил внимание только на одного из "серых". Русый, аккуратно подстриженный и подбритый парень среднего роста с глазами цвета стекла. И с огромными мускулистыми ляжками. "Спринтер" – рассудил я тогда, после чего прибавил мысленно : "Господи, дай мне сил за эту неделю не выебать его где-нибудь в туалете." В бога я, кстати, никогда не верил. Может, поэтому мои молитвы не были услышаны. *** С ним правда всё случилось очень прозаично. Мы познакомились в раздевалке после его тренировки и перед моей. У меня совсем не было времени на разговоры тогда, я опаздывал. Поэтому беседу завёл Макс, уже помывшись, переодевшись, переобувшись и, одним словом, никуда не спеша. И его вопрос о том, как меня зовут, неожиданно прозвучавший за моей пиной, впрямь меня напугал. –А-Алëша..,– выпалил я, от испуга довольно громко. –Лëха, значит,– хмыкнул он и, предвосхищая аналогичный его мой вопрос, представился, протянув руку. –Макс. Не скажу, что, услышав это имя, я скривился от отвращения. Но насторожился. Я относился скептически ко всем не столь многочисленным новым знакомым. Макс выглядел милым малым, а ещё очень красивым и сильным, но неосознанно я всё равно проводил параллели между ним и нашим Максом, нижегородским и донельзя мерзким. Мы обменялись короткой информацией друг о друге, о том, кто откуда и какую кто бежит дистанцию, так, можно сказать, для приличия. Мои догадки о том, что Макс спринтер, подтвердились. –Постарайся не затошниться, когда на старте встретишь одну не по годам горделивую и чертовски противную задницу от нас. Он ничего из себя не представляет, хоть пытается доказать всем, колотя себя кулаками в грудь, что это не так,– так я, шутя, предупредил Макса о Максе, который тоже выступал на стометровке. На это мой новый приятель гортанно гыкнул, вроде посмеялся так, не знаю. Улыбнулся, и его улыбка показалась мне симпатичной. Как и весь он, впрочем. Симпатичный. Макс отпустил комплимент о том, что форма нашей команды, белая в красную полоску, самая красивая на этих стартах, пожелал мне удачи на тренировке, и на этом мы тогда разошлись. Но мы встречались ещё и много, почти каждый день последней предстартовой недели. Мы видели друг друга на тренировках, мы бегали рядом и разговаривали между делом, затыкаясь только тогда, когда нас об этом грозным окриком просили тренеры. А однажды я выдал странную вещь : –Ты как смотришь на то, чтоб завтра утром по стадику побегать, пока все дрыхнут? Никто по ушам ездить не будет. Ни с того, ни с сего сказанное после совместной тренировки наших команд, это было похоже на предложение свидания. По крайней мере, мне так подумалось тогда. Но Макс, в отличие от меня, нисколько не задумался и следующим утром мы уже бежали по пустынному стадиону, залитому расплавленным золотом солнца. На бегу мы говорили о себе всё то, что говорят, знакомясь, абсолютно все спортсмены. Я рассказал Максу о том, что пришёл в лёгкую атлетику чуть больше двух лет назад, распрощавшись с плаванием из-за отсутствия результатов от тренировок, а Макс поделился со мной тем, что в спринте он четвёртый год, имеет второй взрослый разряд, и что любимый его спортсмен - Александр Прямилов. Мне он тоже нравился. А ещё Макс мне нравился. Я это понял сразу, как только его увидел, но убедился окончательно только на нашей первой совместной тренировке. Там я смотрел на бег Макса, чуть опережающего меня, и не мог оторвать глаз. Он будто летел, едва касаясь ногами земли. Его беговое колесо было одним из лучших, которые мне доводилось видеть. Крепкие мышцы узлами ходили под влажной кожей. Почему-то я тогда подумал, что у Макса есть отличные шансы попасть в первую тройку на ста метрах. *** Старт этой дистанции состоялся в первый день соревнований. Тогда же бежали и шестидесятиметровщики. Среди них наш Влад стал третьим. Он плохо начал, рано выпрямил тело, всю дорогу отчаянно махал ногами, руками и своей мохнатой башкой, что совсем не способствовало его победе. Себе в настолько коротком спринте нельзя верить вообще, ибо всё решает исключительно удача. И на том старте Владоса она явно не сопутствовала. Впрочем, мне было почти всё равно на него. Главным фаворитом того дня для меня был Макс. Второразрядный, незаурядный юноша с хорошим чувством юмора и неплохими перспективами. Хотя я не тренер, чтоб судить чьи-то перспективы. Тогда на пяти дорожках Макс занял четвёртое место. Я видел, как смотрел на него его тренер после этого. А ещё я видел, как наш тренер, Геннадьич, потирая широкие ладони, ехидно посмеивался над столь желанным поражением москвичей. На третье место тогда кое-как с задов выкарабкался наш Макс. А мой Макс, которого у меня как не было, так и нет оснований назвать "моим", второй с конца. И проживая эту гадкую историю, я еле держался, чтобы не сблевать прямо у стадиона. А вечером того же дня мы узнали, что первое и второе места со своими бешенными секундами сдали норматив на КМС. А третье и четвёртое - на первый взрослый разряд. И тогда мне уже было всё равно, как на Макса смотрел его тренер. Я сам хотел на него посмотреть, увидеть его и поздравить с повышением квалификации. Я отыскал комнату Макса быстро, узнав её номер через ребят из его команды. Вот как иронично - даже такой шуганый неврастеник, как я, может перебороть свой страх перед незнакомыми людьми, когда сильно приспичит. Макс жил в десятой комнате на первом этаже прямо под моим номером. Я зашёл к нему без лишней скромности, даже не постучался. Макс по-турецки сидел на середине кровати, недавно выйдя из душа. На нём были только футболка и трусы. Мышцы на прекрасных сильных ногах, принёсших его к первому взрослому разряду сегодня, отчётливо просматривались, даже когда были расслаблены. Я старался не смотреть на его ноги, чтобы лишний раз себя не мучать, чтобы не забывать, зачем я вообще пришёл. Ну, я поздравил его. Сидя перед Максом на кровати, я расхваливал его так, что могло показаться, будто я подлизываюсь. Я волновался, по-хорошему волновался, я был рад за Макса. Но Макс от моих восклицаний только и делал, что отмахивался. –Но ты повысил разряд!– возмущался я, искренне негодуя от того, как Макс скромничает, когда разговор заходит о спортивном прогрессе. Наш, нижегородский Макс всегда страх как кичился своими достижениями. Как бы то глупо не звучало, мне всё время думалось, что абсолютно все Максы такие. –Ну и что? На следующем старте ещё повышу. Над каждой секундой теперь прыгать, как обрадованный поросёнок?– Макс хихикал, солнечно улыбался. Он наверняка не понимал моего восторга и удивления в той же степени, в какой я не понимал его спокойствия. –Там первое-второе места на кандидатов сдали, почему их не поздравляешь, Лёх? Потому что мне было плевать на них. Меня колотило так, будто это я сдал на первый взрослый. И я схватил Макса за плечи, сначала прижал к себе, как только мог сильно, через секунду тут же отнял вновь, коротко встретился с ним взглядом и подался вперёд, и целовал, целовал, целовал. В нос, в щёки, в лоб, в подбородок, в ямку на подбородке - везде, куда мог достать. Я целовал эту очаровательную, будто вырезанную из дерева острой стамеской, складку под носом, старательно обходя губы. Макс смеялся, крутил лохматой головой, лохматил руками мою голову, которую я вот-вот готов был потерять от всего происходящего. В какой-то момент что-то перещëлкнуло. Макс перестал хохотать, его руки быстро переместились с моего затылка на предплечья. Почувствовав резкое сжатие в этой области, я отстранился, вздрогнув. Макс смотрел на меня, не моргая, своими стеклянными глазами, и я смотрел на Макса, боясь пошевелиться. Я помню, что тогда моё сердце остановилось на пару мгновений. До меня дошло, что я творил пару секунд назад, и единственным моим желанием тогда был побег из этой чëртовой комнаты. Но Макс держал меня крепко, настолько, что если бы я начал вырываться, он, казалось, мог бы сломать мне руки. Я чувствовал, что умру прям там и прям тогда. Точнее, меня убьют. Макс меня убьёт. Я понимал, что он не захочет слушать мои истеричные оправдания касательно того, что это я от эмоций, что это я по-дружески. Да и что вообще говорить - в те секунды, когда Макс буквально жрал мою душу взглядом, который только чëрт догается что значил, у меня не хватило бы смелости оправдываться. От напряжения я сглотнул подкативший к горлу ком. В гробовой тишине комнаты это прозвучало чересчур громко. Я зажмурился, ожидая принять смачную и заслуженную пощёчину. Тогда я успел мысленно оскорбить себя самыми низкими выражениями и обвинить себя во всех смертных грехах. А ещё закидать самого себя камнями за содеянное. Мне хотелось исчезнуть. А потом Макс медленно скользнул ладонью вверх, к моему запястью. "Ну, ломай!" - подумал я тогда. Мне действительно казалось, что он будет совершенно прав, вывернув мне кисть в обратную сторону. У него были все основания так сделать. Но этого не произошло. Он сделал то, чего я никак не мог предугадать. Я, подросток с тревожным расстройством, который всегда воображает себе все возможные варианты развития событий. Макс протянул мою руку к своему лицу. Я внезапно почувствовал, как моя ладонь легла на чужую впалую щёку. Я распахнул глаза, ошарашено таращась на Макса. Он едва шевельнул губами в сторону какой-никакой улыбки и, вероятно, ощущая влагу на моих вспотевших от нервов ладонях, произнёс ленивое, почти равнодушное "не парься". Я был в замешательстве ещё большем, чем ранее, хотел, но не мог ему ответить. Макс это, кажется, понял. Опять скользнул по моей руке, только уже в обратную сторону, от запястья к предплечью. А потом от предплечья к плечу, а по плечу на спину. Сердце стучало как после стометровки. –Не парься,– повторил Макс. Тогда я вроде как догадался, что он имеет в виду. –Я не думал, что ты..,– это было всем, что я выдал тогда. –И я не думал, что ты,– он улыбнулся мне. А потом настойчивее надавил рукой мне на спину. Я вытянулся весь, уронил взгляд в пол, заставив Макса усмехнуться. Видя моё смятение, свободной рукой Макс единожды хлопнул меня по плечу, после чего этой же рукой погладил по затылку. А потом склонил мою голову к своему лицу. Я часто моргал, не давая глазам брызнуть предательскими слезами. В самом деле не понимал, что со мной происходит. –Тише. Он меня убивал. Он прижался своими губами к уголку моих. Аккуратно. Он держал меня в своих руках. Я был готов разорваться от переполняющих меня противоречивых чувств. А Макс целовал меня. Сначала в верхнюю, потом в нижнюю губу. Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что я имею право ответить ему. И как только я это сделал, тут же почувствовал, как Макс ложится на кровать, утягивая меня за собой. Я, не желая прерывать поцелуй, доверился ему, и мы свалились на белые отельные одеяла. Мы целовались ещё около минуты. Без какой-либо пошлости, без слюней, соплей и прочих жидкостей. А как только остановились, смотрели друг другу в глаза. Тоже около минуты. И Макс тогда, видимо, найдя мой взгляд слишком сосредоточеным, ласково потрепал меня по голове. И сказал : –Не парься. *** Следующий день был днём дистанции на четыреста метров. Старты начинались с одиннадцати утра и заканчивались только в шесть часов вечера. Популярная дистанция, не слишком короткая, чтобы полагаться только на удачу, но и не слишком длинная, чтобы сперва рвануть, повести, а после издохнуть в последнем повороте. Полный круг по стадиону давал возможность каждому разыграть некоторые тактические ходы. Но не все пользовались этой возможностью. Питерец, стартовавший из поля, сразу переложился в бровку и уверенно вёл. Но это отняло у него много сил и на финальный бросок его уже не хватило, отчего он уступил всем, раннее с большим отрывом оставленным позади. Синий москвич с третьей дорожки и по фамилии Троекуров по иронии судьбы пришёл четвёртым из-за не самого лучшего старта. Второй номер, представлявший Хабаровск, всю дистанцию сидел в спине у номера четвёртого, у серого москвича из команды Макса. Впрочем, что там, кому там до Хабаровска. Третий и третий, и ладно. За первое место боролись ожесточённо. Даже страшно стало за Сайгака Стаса, рвущего шиповками стадион с таким остервенением, что, казалось, из под ног его вылетали куски красной резины. Но это того стоило. Последними пятью метрами Сайгак вырвал победу у наших главных соперников. Это было первое и последнее золото нашей команды на тех стартах. Но радовались тогда ему все как никогда ничему не радовались. Даже длинное лицо Геннадьича тронула улыбка. Меня не было на столовском застолье в честь победы Сайгака. Я праздновал с Максом. Андрюха с Владом меня тогда искали, Сайгак разобиделся, но мне побоку на всё это было. Я провёл с Максом ночь. Не думайте, ничего не было и даже не предвещало. Мы лишь поговорили о завтрашнем финале и о планах после этих стартов. Макс тогда рассказал, что в следующий раз планирует выступить только в следующем году. –Тебе везёт, есть возможность выбирать, когда выступать, – ответил я. Я пообещал тоже заиметь такую возможность и через год приехать посмотреть на бег Макса. Он как будто не заметил этих моих слов. Он как будто что-то знал. *** Третий и последний день соревнований должен был всех рассудить. Проводились забеги на тысячу и три тысячи метров. От наших бежал я и Андрюха. Хабаровцы, питерцы, мамины-папины сибиряки, москвичи всех сортов и расцветок - всё как в два предыдущих дня. Макс пришёл поддержать меня тогда. Я не выспался, ибо всю ночь, формально и фигурально, чесал с Максом языком. Да и к чёрту этот сон вообще... Я стартовал со второй дорожки. По левое плечо был синий москвич, по правое - серый. И пришли к финишу мы по порядку своих дорожек, никакой интриги : синий, я и серый. После моего финиша мы с Максом, как приличные люди, отсмотрели все прочие забеги на тысячу метров, а потом, ну... На потом нам приличия не хватило. А ещё времени. Тогда мы этого не понимали, ведь надеялись, что ещё не прощаемся. Я надеялся. Никак невозможно было понять, что это последний раз, когда я видел Макса. Первый и последний раз, когда Макс целовал меня так, что меня всего трясло, и я не знал, куда себя деть, метаясь по своей не заправленной кровати. Руки Макса забрались под мою футболку и трогали меня везде, поглаживая, почëсывая и пощипывая. Каждое прикосновение ладоней Макса ощущалось как электрический разряд. И таких разрядов через меня тогда прошли десятки, если не сотни. Макс перекрыл мне доступ к кислороду бесконечными поцелуями в губы, отчего у меня натурально кружилась голова. Я закатывал глаза и с шумом вдыхал такой нужный воздух в короткие мгновения, когда Макс отступал. Тогда же я расплывчато замечал на себе его взгляд, исполненный каким-то нежным спокойствием и даже, как мне показалось.. каким-то другим чувством. И Макс снова льнул к моим губами, опухшим уже, как после плача. О да, мне хотелось плакать. Особенно тогда, когда, смело скользнув рукой по внутренней стороне моего бедра сначала вниз, почти до колена, а потом вверх, почти до критической точки, Макс вобрал мою нижнюю губу в тёплый рот. Он посасывал её, полизывал, а я жмурился от того нестерпимого удовольствия, что накатывало на меня сокрушительными волнами в такт бешеного стука сердца. Я понятия не имел, что с собой делать и чем занять по-иисусьи раскинутые руки. В итоге я положил их на ягодицы Макса, поразившие меня своей твёрдостью. Макс, со звонким чмоком выпустивший мою губу изо рта, рассмеялся от моих действий. Смех ещё такой интересный, то высокий, то низкий, а ещё заразительный. Я тоже засмеялся тогда и беззлобно шлёпнул Макса по заднице. Вся эта ситуация слегка нарушила атмосферу нашего тайного единения. Мы какое-то время просто смотрели друг на друга. А потом снова целовались. И как только вновь набрали прежние обороты, произошёл тот момент, который я решил считать самым гадким в своей жизни. Через вздохи, влажное щёлканье языков, шорох одеяла и едва различимый топот со стадиона послышалось чëртово уведомление с чëртова телефона чëртова Макса. Он резко отдалился. Поднялся, пошарил по карманам в поисках мобильника. Я привстал на локтях и заметил, что у Макса даже не привстал. Поэтому-то он так легко меня оставил. Макс тогда бросил, что ему пишет Гошан, который скоро стартует на три тысячи, и которого Макс обещал поддержать. Ну и ушёл. А у меня голова кругом шла от всего недавно прожитого, снизу живота тянуло, в глазах мутно всё было. –Э-даа.. иди..,– а ему и не требовалось моё разрешение. Дверь приоткрылась, и Макс исчез за поворотом в коридоре. А я лежал на разворошëнной кровати, раздвинув ноги, со стоящим колом членом, в липкой от пота футболке, с чувством полнейшего опустошения и по-настоящему задыхался. Как сраный карась, выловленный из озера и брошенный в ведро, куда бухие рыбаки забыли набрать воды. *** Естественно Макс был на церемонии награждения, естественно я его видел. Весьма прозаично то, что поддержка Макса не помогла Гошану взять золото. Команда Макса в общем зачёте стала второй, наша - третьей. Первое место забрали "синие", синие москвичи. Шестой год подряд московский кубок оставался у себя на родине, и только первый год Геннадьич сокрушался из-за этого. Я так и не смог попрощаться с Максом нормально. Мы оба замотались, так и не увиделись. Даже не обменялись номерами. Наша связь тогда оборвалась окончательно и бесповоротно. Но я об этом пока не догадывался. *** Прошло некоторое время, около четырёх месяцев, с момента нашей последней встречи. И я до сих пор помнил Макса, помнил про соревнования, на которых он должен был появиться, помнил про то, что обещал приехать. И приехал. В Москву, один, оставив всё и только на день. Возможно, заядлым туристам однодневная поездка в столицу кажется бессмысленной затеей, но меня всё вполне устраивало. Я же не за Красной площадью туда ехал, не за Большим Театром, Арбатом, или за чем там ещё обычно в Москву ездят... Я ехал за Максом. Я не испытывал и малейшей обиды на него за такое странное наше расставание на тех стартах годичной давности. Я считал, что виноват в этом сам, раз не смог найти минуту, чтоб по-человечески попрощаться с другом. Я оделся в самое красивое, был похож на нефтяного барона, пришедшего посмотреть дорогущие конные скачки. Но нет, эти соревнования вновь были никому неизвестным кубком морской губки, собравшим всего четыре команды. Почти как год назад. Я зашёл на стадион как свой. Там были только москвичи. В том числе и команда Макса. Я узнал её по серой форме, это точно была она. Но меня смутил её состав. Трое парней были мне не знакомы, только двоих я узнал, это были стометровщик Володька и бегун на четыреста метров по фамилии Троекуров, пришедший четвёртым на прошлогодних стартах, где мы с Максом познакомились. А самого Макса не было. –Володь, извини, что отвлекаю, но ты не знаешь, где Макс?– шуганый неврастеник может перебороть себя и обратиться к посторонним людям, когда сильно приспичит. К счастью, Володька оказался приятным парнем и без тени сомнения рассказал мне всё, что могло стать ответом на мой вопрос. Только в начале уточнил, о каком Максе я спрашиваю. –Макс Загреков?– я не знал фамилию Макса, но почему-то утвердительно кивнул головой. Пока Володька рассказывал мне о Максе Загрекове, к нам подтянулись остальные ребята из "серых", до этого разминавшиеся в центре стадиона. И пока Володька рассказывал, я успел разглядеть каждого из них в подробностях. И действительно, не увидел ни в одном из троих новичков ничего общего с кем-либо из прежнего состава. Остались только Троекуров и Володька, от которого я смог узнать, что Макс жестоко упал на групповой спринтерской тренировке прямо под ноги бегущих позади, что человека четыре перелетело тогда через него. Что больно после этого завала было многим, что кто-то в мясо содрал колени, кто-то ударился бедром, кто ещё чем. И что Макс пострадал больше остальных, с силой ударившись головой и, как выразился Володька, "шваркнув лицом о резину". Макс сломал нос, порвал губу и оставил на дорожке пару передних зубов. Его лицо было будто разодрано когтями, этим поделился со мной Володька. А остальные подтвердили, кивая. Я узнал, что Макс, обзаведясь после этого случая жирным шрамом от правого угла губы до середины переносицы, которая так и не срослась нормально, образовав выдающийся излом, закончил со спортом. И что теперь не общается ни с кем из команды, учится и только, и просто учится. Кто-то из группы свидетелей нашей беседы с Володькой вставил свои пять копеек о том, что Макс получил сотрясение мозга, когда грохнулся. Я выслушал Володьку, поблагодарил за рассказ. "Серые" продолжили свою разминку, а я стоял посреди стадиона и не мог поверить в то, что услышал полминуты назад. Вернее не поверить, а просто смириться. Я видел этого человека в течение одной недели целый год назад, но почему-то до сих пор помнил его в достаточных подробностях, чтобы скучать. Я не знал, за что мне тогда было обиднее : за то, что мы никогда больше не встретимся с Максом, раз он даже с собственной командой не общается, или за то, что он завершил карьеру спринтера. После встречи с Максом я не видел никого, кто бежал бы с подобной лёгкостью и красотой. И было действительно грустно, что такой выдающийся в отношении техники атлет оставил спринт, не дослужившись даже до кандидата в мастера спорта. Стадион вокруг меня гудел, стучал, шуршал, хлопал и трепетал. И в этом многообразии звуков я за своей спиной услышал голос. –Ты чего вырядился так? Ты кто? Я обернулся. За мной стоял русый, подстриженный и подбритый парень чуть ниже и, судя по глазам, немного младше меня. Я окинул его быстрым взглядом. Он был москвич, синий москвич, а ещё спринтер. Широченные бёдра смотрелись аляповато в сочетании с худеньким телом и узкими плечами. Лицо его было аккуратным, будто с картинки. –Алёша,– представился я. И синий москвич, не дожидаясь аналогичного моего вопроса о том, кто он, протянул мне руку и быстро отрезал : –Макс.