Promise of the Moon

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

毒を食らわば皿まで

(Doku o kurawaba sara made)

«Коль съел яду, так оближи и тарелку».

(О решимости идти до самого конца в деле, которое уже начато, даже если оно порочно, опасно или ведет к краху. Если человек уже совершил проступок или встал на путь тьмы, нет смысла останавливаться на полпути или пытаться сохранить «частичную» чистоту — нужно принять последствия и завершить начатое полностью.)

      Воздух в главном зале поместья был настолько тяжелым от избытка проклятой энергии, что Эмико казалось, будто она идет сквозь густую, застоявшуюся болотную воду. Запах благовоний, который обычно окутывал резиденцию, сегодня проиграл битву зловонию сырого мяса, меди и чего-то неестественно сладкого, запаха гнили, исходящего от гостей Двуликого.       Сукуна восседал на возвышении. Его расслабленная, почти ленивая поза контрастировала с той первобытной мощью, что волнами расходилась от его фигуры. По правую руку от него, чуть позади, замерла Эмико. Лисья маска, холодная и неподвижная, скрывала её лицо, но не могла спрятать бешеного ритма сердца, который отдавался в самых кончиках пальцев.       Внизу, в тени массивных колонн, пировали проклятия первого и особого ранга. Одно из них, обладающее множеством суставчатых конечностей, с хрустом разрывало зубами тушу оленя прямо на драгоценных татами, пачкая их темной, густой кровью.       — Итак, — голос Сукуны раздался внезапно, низкий и вибрирующий, разрезая гул голосов. — Кланы Фудзивара, Сугавара, Абе и Годжо... даже мелкие псы. Все они, ведомые страхом, решили объединиться. Великая коалиция готовится к войне.       По залу пронесся ропот, смесь предвкушения и дикого хохота. Сукуна оперся подбородком на кулак, и его четыре глаза хищно блеснули в полумраке.       — Они придут сюда, чтобы убить меня. Но они лишь положат свои жизни на алтарь. Вы будете сражаться вместе со мной. Не ради чести, которой у вас итак нет, а ради крови, которой вы так жаждете.       Одно из проклятий, мужчина с неестественно бледной кожей и глазами, в которых пульсировала золотая тьма, изящно поднялось со своего места. Его облик был почти человеческим, если не считать слишком длинных, когтистых пальцев и исходящего от него могильного холода. Проклятие особого уровня, наделенное разумом и изощренной жестокостью.       — О Великий Сукуна, — его голос звучал как шелест сухой листвы по надгробию. — Во время этой... войны, будет ли нам позволено развлечься в деревнях? Людишки будут напуганы, их страх станет слаще меда. Можем ли мы брать всё, что захотим?       Сукуна безразлично махнул рукой, даже не глядя на просителя.       — Делайте, что пожелаете. Мир людей — это сад, который я отдаю вам на растерзание. Мне нужны лишь головы тех, кто возомнил себя моими судьями.       Под лисьей маской Эмико зажмурилась, борясь с подступившей к горлу тошнотой. Она видела это слишком ясно: горящие деревни, крики женщин, запах паленой плоти и смех чудовищ. Коалиция кланов выставит против него всю свою мощь, верхушку магов Японии, лучших из лучших. Ирония жгла её изнутри сильнее любого яда. Она ненавидела Сукуну каждой фиброй души, она жаждала его падения... но она не могла позволить им убить его. Если он падет сейчас — она умрет вместе с ним, не успев совершить свою месть. Если его убьют другие — её обещание, данное в крови и пепле семьи, будет нарушено. Она должна защитить его. Она станет тем самым барьером, о который разобьются мечи Годжо и Фудзивара. Ей придется убить каждого, кто покусится на его жизнь, чтобы однажды, в самый темный час, забрать её самой.       Когда последний гость покинул зал, оставив после себя лишь кровавые следы и ауру разложения, в поместье воцарилась звенящая, опасная тишина.       Сукуна медленно поднялся. Он повернулся к Эмико, и на его губах играла та самая усмешка, от которой по её спине пробежал ледяной пот. Он не смотрел на её маску — он смотрел сквозь неё, прямо в её израненную, полную ненависти душу.       — Довольно политики и вони этих отбросов, — произнес он, и в его голосе послышались стальные ноты. — Пришло время посмотреть на что-то более интересное. Идем, маленькая Камо. Покажи мне, чему ты научилась у своего отца.       Он кивнул в сторону тренировочной поляны, и Эмико покорно покинул зал.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Снег на тренировочной поляне был девственно чистым, пока тяжелые сандалии Сукуны не впечатались в него, нарушая безмолвие ночи. Эмико стояла напротив, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие, превращаясь в колючий пар. Лисья маска давила на переносицу, становясь продолжением её лица, скрывая плотно сжатые губы и расширенные от напряжения зрачки. Она чувствовала себя натянутой тетивой, готовой лопнуть от малейшего прикосновения.       Сукуна остановился, заложив руки за пояс кимоно. Его взгляд, лишенный всякого сочувствия, медленно сканировал её фигуру.       — Ты скрытная тварь, моя лживая Хана, — его голос прозвучал почти ласково. — Скажи мне, какие еще техники ты спрятала внутри себя? О чем ещё ты молчала?       — У меня нет тайн от господина, — выдохнула она, и ложь горьким, металлическим привкусом осела на языке. Она знала, что за каждое слово придется платить кровью.       Сукуна коротко, гортанно хохотнул.       — Ложь — это тоже техника, и ты владеешь ею неплохо. Но сегодня мне нужно не это. Ты скопируешь мою технику. Здесь и сейчас.       Эмико замерла. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Скопировать его технику? Это было равносильно тому, чтобы попытаться удержать в ладонях лесной пожар или впитать в себя яд тысячи змей.       — “Рассечение”, — произнес он, подходя к ней. Воздух вокруг него завибрировал. — Это не просто удар. Ты должна почувствовать нити реальности и просто... перерезать их. Направь свою проклятую энергию не наружу, а в саму суть пространства. Сфокусируй её на кончиках пальцев, преврати в бритву, которая не знает сопротивления. Активируй, или я отрежу тебе руки прежде, чем ты успеешь моргнуть. – Он положил её ладонь себе на грудь и выждал пару секунд, прежде чем небрежно оттолкнул её и вновь отошёл.       Эмико закрыла глаза под маской. Она вызвала в памяти его присутствие — ту сокрушительную, хищную силу, что он излучал. Проклятая энергия внутри неё забурлила, подстраиваясь под чужой, ломаный ритм. Это было невыносимо больно. Словно в вены вместо крови залили расплавленный свинец. Она резко взмахнула рукой, и невидимый клинок прочертил воздух с сухим треском. Массивный валун позади Сукуны с тихим шорохом разошелся надвое, обнажая идеально ровный срез.       — Играешь с огнём, — оскалился он, и в его четырех глазах вспыхнул азарт от того что она применила технику так близко к нему. — А теперь нападай. Считай это своим единственным шансом коснуться бога.       Бой начался без предупреждения. Сукуна двигался невероятно быстро — он исчезал в одной точке и материализовался в другой, смазываясь в кровавое пятно. Эмико выхватила катану. Лезвие, выкованное лучшими мастерами, тускло блеснуло, поймав холодный свет луны. Она двигалась на одних инстинктах, её тело, натренированное годами скрытой боли, работало на пределе возможного.       Металл звенел о воздух, когда она пыталась коснуться его. Сукуна уклонялся от её выпадов с ленивым, почти оскорбительным изяществом. Его пальцы едва касались её клинка, перенаправляя инерцию ударов так, что она едва не теряла равновесие. Эмико нанесла серию стремительных ударов, сочетая фехтование с попытками использовать только что осознанное “Рассечение”. Снег вокруг них взрывался фонтанами ледяной пыли, земля под ногами стонала, не выдерживая давления их энергий.       — Слишком медленно! — бросил он, и в его голосе послышалось разочарование.       Внезапная вспышка боли ослепила её. Невидимый разрез прошел по её плечу, мгновенно рассекая плотную ткань кимоно и кожу. Горячая кровь брызнула на снег, окрашивая его в яркий рубиновый цвет. Эмико зашипела сквозь зубы, но не отступила ни на шаг. Ярость, холодная и чистая, как свет полной луны, затопила её сознание. Она злилась на него за его силу, на себя — за свою немощь. Каждый её выпад был пропитан этой жгучей ненавистью, но она видела что даже не задевает его одежд. Она была еще не готова. Месть казалась такой же недосягаемой, как звезды.       Прошло две минуты. Три. Она всё еще стояла на ногах, хотя её дыхание превратилось в надрывный хрип, а одежда была пропитана кровью, быстро остывая на морозе. Сукуна наблюдал за ней с нескрываемым интересом. Его интриговала эта дикая, животная стойкость — обычно маги ломались гораздо раньше, превращаясь в куски мяса.       — Ты продержалась дольше, чем я ожидал, маленькая Камо, — пробормотал он. Но затем его взгляд окончательно похолодел. Ему надоело играть в милосердие.       Одним коротким, почти небрежным жестом он нанес удар, от которого она не успела даже уклониться. Глубокая рана прошла по её бедру, заставляя Эмико с глухим стоном рухнуть на одно колено. Снег под ней мгновенно стал алым, жадно впитывая тепло её жизни.       — Исцели себя, — приказал он, возвышаясь над ней темной громадой. — Используй обратную технику. Выверни проклятую энергию наизнанку, заставь плоть срастись. Живо! Эмико сосредоточилась, пытаясь собрать остатки сил в узел. Она видела, как это делают другие, она знала теорию, но её магия лишь бессильно искрила на краях раны. Боль была слишком острой, она застилала разум, не давая выстроить сложную формулу исцеления. Концентрация рассыпалась прахом. Она не могла.       — Бесполезная девка, — разочарованно выдохнул Сукуна. Затем он повернул голову к тени у края поляны, где всё это время неподвижно стояла фигура. — Урауме! Проверь, сколько в этой кукле осталось жизни. Сражайся с ней так, будто твоя задача отправить её в ад.       Урауме ступил вперед. Его лицо было бледным, как у покойника, а глаза светились фанатичной преданностью и нескрываемым отвращением к той, кто посмела коснуться техники его господина. Он не стал ждать, пока она поднимется.       — Ледяной строй! — выкрикнул он.       Воздух вокруг Эмико мгновенно кристаллизовался. Она едва успела перекатиться, превозмогая вспышку боли в раненой ноге, когда на том месте, где она только что была, с грохотом выросли огромные ледяные шипы. Боль пульсировала в такт сердцу, каждый шаг давался ей ценой невероятных усилий, но она знала: если она сдастся сейчас, Сукуна просто раздавит её череп сандалией, как надоевшее насекомое.       Урауме атаковал градом ледяных осколков, каждый из которых был таким же острым как и её катана. Эмико, стиснув зубы до кровавого скрежета, использовала скопированное Рассечение, чтобы дробить лёд на подлете. Она двигалась сквозь агонию, сквозь нарастающую дурноту от потери крови. В какой-то момент, когда Урауме замахнулся для финального, сокрушительного удара, она совершила отчаянный, почти самоубийственный рывок под его руку.       Используя инерцию его же атаки и свой гнев, она подсекла его опорную ногу и всем весом навалилась сверху, вминая его в подтаявший, перемешанный с грязью снег. Через секунду ледяной осколок, подобранный с земли и напитанный её остатками энергии, прижался к горлу Урауме. Его глаза расширились от дикой ярости и унижения.       Эмико тяжело, с хрипом дышала. Капли пота и крови падали с подбородка её маски прямо на лед. Она победила. На одно краткое мгновение триумф заставил её забыть о ранах.       Но в этот миг за её спиной раздался отчетливый хруст снега. Шаги. Спокойные, размеренные, до ужаса знакомые... Шаги человека, которого здесь быть не могло. Эмико медленно, словно во сне, повернула голову. Ледяной осколок выпал из её немеющих пальцев, со звоном ударившись о наст. Сердце, казалось, навсегда остановилось, превратившись в кусок холодного камня. Она застыла, не в силах издать ни звука, глядя на того, кто вышел из теней.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Фигура, вышедшая из густых сизых теней на краю поляны, казалась миражом, порожденным кровопотерей и безумием. Эмико застыла, её пальцы, мелко задрожали.       — Та... даши? — сорвалось с её губ, едва слышно, как шелест опадающей листвы.       Человек, стоявший в нескольких шагах, носил знакомое лицо. Тот же мягкий разлет бровей, те же линии подбородка и плеч, которые она видела тысячи раз. Но радость, вспыхнувшая в груди Эмико, прожила лишь мгновение. В следующий миг её окатило ледяным осознанием: аура. Проклятая энергия, исходившая от него, была не той, не чистой и прямолинейной, как у Тадаши, а гнилостной, липкой, древней, как само время. И шрам... Грубый, уродливый шов, опоясывающий лоб Тадаши, словно клеймо на чужой собственности.       — О, неужели ты узнала этот сосуд? — незнакомец прикоснулся к шву тонкими пальцами, и его губы растянулись в глумливой усмешке. — Какое трогательное зрелище.       Голос был чужим. Скрежещущим, лишенным той теплоты, которую Тадаши всегда хранил для неё.       — Что… — прохрипела Эмико, поднимаясь на ноги. Рана на бедре отозвалась вспышкой боли, но она её не почувствовала. Мир сузился до этого лица. — Что ты сделал сним?!       Кэндзяку небрежно рассмеялся.       — Я его не убивал, если тебя это утешит. Я нашел его тело уже остывающим на границе земель Фудзивара. Мальчишка был так старателен... Жаль было давать такому свежему мясу сгнить в земле. Он стал прекрасным домом для меня.       Горе, черное и густое, на мгновение сдавило горло, а затем оно превратилось в ярость. Такую чистую и сокрушительную, какой Эмико не знала за всю свою жизнь. В одну секунду она забыла о разрезанных мышцах, об усталости и об осторожности. Она ринулась в атаку, превратившись в размытую тень.       Кэндзяку, ещё секунду назад насмешливо крививший губы, едва успел уклониться. Эмико двигалась с пугающей скоростью. Её удары стали жестче, в каждом движении сквозило намерение не просто ранить, а растерзать, вырвать кусок плоти. Она использовала скопированное Рассечение так часто и неистово, что воздух вокруг них превратился в мясорубку, срубая немногие деревья, кусты и колонны.       — Ты... — Кэндзяку выдохнул, когда её клинок полоснул его по предплечью, а затем еще раз — по щеке, оставляя глубокую борозду на лице Тадаши. — Откуда в тебе столько...       Веселье мгновенно испарилось с его лица. Он начал пятиться, его движения стали дергаными, полными нарастающей тревоги. Эмико не давала ему вздохнуть. Она была готова выплеснуть всю силу Сэтцу, раскрыть свою истинную суть, лишь бы стереть эту тварь с лица земли. Она замахнулась для финального, смертельного удара, её глаза светились безумным, потусторонним светом...       Железная хватка сомкнулась на её горле, буквально остановив её в момент прыжка. Сукуна возник за её спиной, как неодолимая скала. Он прижал её к своей груди, вдавливая её затылок в свое плечо, лишая возможности дышать и двигаться.       — Тише, — прошипел он ей прямо в ухо, и от его голоса по её позвоночнику пробежала судорога первобытного ужаса. — Я не давал тебе позволения убивать моих гостей. Твои клыки принадлежат мне, и только мне решать, в чью глотку они вонзятся.       Эмико забилась в его руках, захлебываясь слезами, которые наконец прорвались наружу. Она не видела ничего, кроме окровавленного лица брата-самозванца.       — Убей его... умоляю тебя, Сукуна! — её голос сорвался на крик, полный нечеловеческой муки. — Убей его или позволь мне! Я отдам тебе всё... Слышишь? Мое тело, мою душу, я буду служить тебе вечно, я стану твоим псом, твоей тенью, только уничтожь это чудовище!       Сукуна замер на мгновение, а затем его грудь содрогнулась от громового, издевательского хохота. Он рывком развернул её к себе, заставляя смотреть в свои четыре глаза, в которых не было ни капли жалости.       — Глупая девка, — он оскалился, обнажая зубы. — Ты обещаешь мне то, что и так принадлежит мне по праву. Ты моя с того самого момента, как переступила порог этого дома. Твоя служба, твоя кровь и твоя жизнь — это не предмет торга. Это данность.       Он с силой оттолкнул её от себя. Эмико рухнула в грязь и окровавленный снег, не в силах даже поднять голову. Она видела лишь подол его кимоно.       — Пошли, — бросил Сукуна гостю, не оборачиваясь. — У нас есть дела поважнее семейных драм.       Кэндзяку, быстро вернувший себе самообладание и поправивший разорванный рукав, бросил на Эмико пронзительный, изучающий взгляд. В его глазах блеснуло опасное знание, которое он решил всё же оставить при себе. Он последовал за Двуликим в глубь поместья.       Эмико осталась одна на пустой тренировочной поляне. Она вцепилась пальцами в холодную землю, скребя ногтями по льду, а на снег падали горячие, соленые слезы, выжигая в нем глубокие лунки. Время потеряло смысл. Эмико не знала, сколько пролежала на остывающей земле, впитывая кожей холод ночи. Кровь на её одежде загустела, превратившись в жесткую, ломкую корку, а пальцы онемели настолько, что казались чужими. Она была сломлена, не физически, а внутри, там, где еще теплилась надежда на спасение Камо.       Тень упала на её лицо прежде, чем она услышала шаги. Ураумэ не скрывал своего отвращения. Его пальцы, холодные, как лед, больно впились в её предплечье. Он не помог ей встать, лишь рывком поднял её закоченевшее тело и, словно тряпичную куклу, поволок по коридорам поместья.       Двери покоев Сукуны распахнулись с тяжелым стуком. Внутри было жарко; запах благовоний и жаровен ударил в лицо, заставляя голову кружиться. Урауме толкнул её в центр зала, и Эмико рухнула на колени у подножия возвышения. Её начало бить крупной, неконтролируемой дрожью от резкого перепада температур. Колени, разбитые в кровь на тренировочной площадке, горели при соприкосновении с гладким деревом пола.       Сукуна сидел на троне, подперев голову кулаком. Его взгляд, тяжелый и лишенный малейшего намека на жалость, медленно скользил по её жалкой, израненной фигуре.       — Ты слишком привязана к Камо, — прогрохотал его голос, заставляя стены мелко вибрировать. — Эта слабость смердит хуже, чем те отбросы, что пировали здесь сегодня. Твоя любовь, твоя верность... они делают тебя никчемной. Они делают тебя слабой.       Эмико заставила себя поднять голову. Лисья маска давно слетела, обнажая лицо, испачканное грязью, потом и кровью. Она увидела, как тонкая, едва заметная улыбка прорезала губы Короля Проклятий.       — Я даю тебе выбор, маленькая Камо, — продолжил он, и в его четырех глазах вспыхнуло предвкушение. — Убей их всех. Вырежи каждого, кто носит эту фамилию... или позволь это сделать мне.       Слова Сукуны ударили её в самую душу. Фигура Двуликого начала расплываться и дрожать, застилаемая пеленой горячих, едких слез. В её сознании, против воли, вспыхнули картины того, что Сукуна сделает с ними. Она видела Шоичи, Мичико, Мамору, видела как они будут умирать долго и мучительно, пока Сукуна будет смеяться над их изувеченными телами. Двуликий не просто убьет их — он будет мучить и истязать их.       Она знала: если он придет в дом Камо, там не останется даже пепла.       Эмико медленно, превозмогая ломоту во всем теле, поднялась на нетвёрдые ноги. Она стояла перед ним, маленькая и хрупкая на фоне его колоссальной мощи, но в её взгляде что-то окончательно перегорело. Она грубо, почти яростно провела ладонью по щеке, стирая слезы и размазывая кровь по лицу, словно нанося боевой окрас.       — Будет выполнено, господин, — четко, без единого надрыва сказала она. Её голос звучал сухо и безжизненно, как треск ломающейся кости. — Я сделаю это сама.       Сукуна захохотал — громко, торжествующе. Он получил именно то, что хотел: не просто служанку, а монстра, который сожрет собственное сердце ради вечной службы ему.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Величественные ворота клана Камо распахнулись с тяжелым, стонущим скрипом, впуская внутрь ледяной ночной ветер и ту, что больше не имела права называться дочерью этого дома. Двое стражников, чьи лица были серыми от усталости и тревожного ожидания войны, синхронно шагнули вперед. Узнав её силуэт, они облегченно выдохнули; их плечи расслабились, и они уже склонились в приветственном поклоне, когда острый клинок, напитанный чудовищной проклятой энергией, беспощадно перерезал им шеи.       Звук был коротким, влажный всхлип разрезанной плоти. Тела глухо рухнули на мерзлую, скованную инеем землю, окрашивая её в черный цвет.       Эмико шла вперед, не оборачиваясь. Она двигалась словно во сне, оставляя за собой дорожку из трупов, которые еще мгновение назад были частью её прошлого. Старая кухарка, чьи руки всегда пахли сладким рисом и теплом; седой слуга, который когда-то давно, в другой жизни, катал их с Тадаши на своих широких плечах; садовник, тайком приносивший им сладости с шумных ярмарок; пожилая лекарь, лечившая её разбитые в детстве коленки... Все они пали от её руки. Сталь входила в плоть мягко, почти ласково, не давая им издать ни звука, не оставляя шанса на осознание предательства.       Сёдзи главного дома тихо раздвинулись, пропуская её внутрь. Тишина поместья была глухой, тоскливой и неестественной, дом затаил дыхание, предчувствуя финал этой печальной истории. Бесшумно ступая по циновкам татами, Эмико подошла к дверям покоев родителей.       Она вошла тихой тенью. Шоичи сидел на постели, крепко, до белизны в костяшках, прижимая к своей груди Мичико. Женщина тихо шептала, почти мурлыкала, ласково поглаживая его по дрожащей руке.       — Надо попросить Эмико завтра станцевать для нас... — голос матери был полон нежности, от которой в груди Эмико всё превратилось в ледяное крошево. — Наша девочка так прекрасно танцует.       Рука, сжимавшая рукоять катаны, дернулась. Клинок отозвался едва слышным звоном, но Эмико не пошевелилась, впитывая этот голос, словно он был последним глотком воздуха перед казнью.       — Моя девочка так выросла, — продолжала Мичико, прикрыв глаза. — Шоичи... я так рада, что она стала частью нашей семьи. Наше сокровище. Наша дочь.       Эмико заметила, как мгновенно напряглась спина отца, когда она сделала единственный шаг и старое дерево татами предательски, тихо заскрипело. Он не обернулся. Он всё понял. Его хватка на плечах жены стала почти болезненной, он словно пытался закрыть её собой от самой смерти.       — Надеюсь... когда-нибудь ты сможешь простить себя, — едва слышно прошептал Шоичи в пустоту комнаты.       Два тела одновременно вздрогнули и резко, рвано вздохнули, когда острый клинок, направленный верной рукой, пронзил их сердца единым ударом. Сталь прошла сквозь них, соединяя их в смерти так же крепко, как они были соединены в жизни.       Осторожно, почти бережно вытащив катану, Эмико смотрела, как они медленно рухнули на бок, всё еще оставаясь в объятиях друг друга. Их кровь смешивалась на шелке футона, создавая единое темное пятно.       Глухие, надрывные рыдания наконец вырвались из её горла, когда осознание сотворенного всей своей тяжестью обрушилось на неё, раздавливая остатки рассудка. Она закрыла рот окровавленными руками, пытаясь заглушить крик, который рвался из самой глубины её оскверненной души.       Убила.       Убила их всех. Убила людей, что стали ей родителями, тех, кто любил её вопреки логике и крови. Убила. Убила. Убила.       Словно в бреду, не чувствуя собственного веса, она вышла из комнаты родителей. Ноги сами несли её по коридорам, которые теперь казались бесконечными тоннелями, ведущими в никуда. Эмико забрела в крыло, где находились комнаты молодых господ. Покои Тадаши встретили её могильным холодом и пустотой. Все его вещи исчезли — ни свитков, ни тренировочных доспехов, ни запаха сандала. Лишь голый пол и тишина, кричащая о том, что хозяина этого места больше нет в мире живых.       Её собственная старая комната, напротив, была полна жизни, застывшей в мгновении. На столике лежал костяной гребень, незаконченная вышивка с узором хризантем, шелковый платок и старая кукла. Всё было на своих местах, словно её ждали к ужину. Эмико замерла на пороге, но так и не решилась переступить его. Прошлое теперь было запретной территорией, выжженной землей. Она медленно развернулась и, шатаясь, вышла во внутренний двор.       В ту же секунду ледяной ветер ударил в лицо, вырывая из оцепенения. Воздух вокруг взорвался движением, и чья-то твердая, стальная хватка окутала её тело. Плечо отозвалось резким, пронзительным уколом боли. Катана Мамору, фамильный клинок клана, с сокрушительной силой прорезала нежную кожу и плоть, глубоко уходя в мышцы. Белое кимоно Эмико на глазах тяжелело, пропитываясь алой, густой кровью.       Её пальцы безвольно разжались, и верное оружие со звоном упало на мерзлую землю. Она осталась безоружной в его руках, прижатая к его груди, и лишь смотрела в его глаза — широко раскрытые, полные невыносимой боли и подступающего безумия. В них она видела отражение собственного отчаяния, такое же черное и бездонное.       — Беги, Мамору... — прошептала она, чувствуя, как по лицу катятся слезы. Она не знала, чьи они — его или её, они смешивались в единый соленый поток. — Не дай мне убить тебя... прошу...       Она молила его не о своей жизни, а о его спасении. Её руки безвольно свисали вдоль тела, пока хватка Мамору становилась всё сильнее, почти ломая ей ребра. Клинок в его руке дрожал мелкой, лихорадочной дрожью, продолжая кромсать её плоть внутри раны, но он не наносил решающего удара. Мамору смотрел на неё и видел, как она умирает. Не от его меча, а там, глубоко внутри, где душа превращается в пепел. Он знал: она никогда не простит себя за эту ночь. И именно поэтому он не мог нажать сильнее. Не мог оборвать её муку.       — Я буду ненавидеть тебя... всю свою оставшуюся жизнь, — сдавленно прохрипел он, и этот хрип был полон такой любви, любви страшнее любой ненависти.       Эмико закрыла глаза, не в силах больше выносить свет, отражавшийся в его зрачках. И в этот миг её губ коснулись его — холодные, дрожащие, горькие от слез и солоноватые от крови. Первый поцелуй. В нем не было нежности — только хруст разбитых надежд, горечь невозвратимой потери и крик отчаяния. Это был поцелуй-признание и поцелуй-прощание одновременно. Последняя нить, связывающая их с миром людей.       Когда он наконец отстранился и резким движением вынул клинок из её плеча, Эмико всё ещё держала глаза закрытыми. Она чувствовала, как он осторожно, почти бережно опустил её на землю, словно хрупкую вазу, которую сам же разбил.       Лишь когда резкий порыв ветра снова всколыхнул её окровавленные волосы, она решилась открыть глаза. Двор был пуст. Он ушел, забрав с собой её последнюю надежду на искупление.       Ночь медленно отступала, уступая место серому, безрадостному рассвету. Первые лучи холодного солнца освещали падшее поместье Камо, заваленное телами тех, кто её любил. Над горизонтом гасла кровавая Луна — единственная свидетельница того, как в этом доме взошло истинное проклятие.       — Я спасу тебя, как и обещала. — ветер подхватил шёпот её слов и унёс вдаль.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Огромная каменная купель была наполнена почти кипящей водой. Пар поднимался от поверхности густыми, тяжелыми клубами, превращаясь в молочную пелену, которая окутывала помещение, стирая углы и превращая реальность в зыбкий морок. Сукуна лежал в воде, расслабленно откинув голову на резной бортик. Его глаза были прикрыты, а верхние руки широко раскинуты, покоясь на краях бассейна. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным плеском, он казался дремлющим вулканом — спокойным, но несущим в себе неизбежное разрушение.       Внезапно воздух в купальне изменился. По коже Короля Проклятий пробежали мурашки, а всё вокруг словно затрепетало, подчиняясь невидимому ритму. По зеркальной глади воды пошли робкие круги. Сукуна открыл глаза, и его четыре зрачка сузились, превращаясь в вертикальные щели. Он ощутил это, тонкий, едва уловимый вкус проклятой энергии, которая теперь не просто текла, а пульсировала и трепетала, заполняя собой пространство. Это был запах озона, свежести ночи и... абсолютного отчаяния.       Язык Сукуны медленно скользнул по губам, словно он пытался получше распробовать этот новый, изысканный вкус.       Сквозь белую пелену пара проступил тонкий, изящный силуэт. Ткань кимоно, тяжелая от запекшейся крови и дорожной грязи, с тихим шуршанием опала на холодный пол. Сукуна завороженно, почти хищно смотрел, как Эмико приближается к купели. Утренние золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, прорезали влажный туман и окутывали её нагое тело мягким, призрачным сиянием.       Она входила в воду медленно, шаг за шагом, не отводя взгляда от его лица. Когда она приблизилась, Сукуна наконец ощутил то, чего так долго ждал. Пустота. Глухая, звенящая пустота, выжегшая всё человеческое. Больше её не тяготили привязанности, больше не было той жалкой морали, что тянула её на дно. Она была свободна. Она была сломлена. Эмико подошла так близко, что он мог разглядеть каждую мельчайшую деталь. Глубокую, рваную рану на плече; редкие брызги чужой крови; опухшие, покрасневшие от слез глаза. Но больше всего его поразили её волосы — они стали полностью серебристыми, светясь в тумане, словно расплавленный металл. Глядя на неё сейчас, он невольно вспомнил Сэтцу.       В груди на мгновение шевельнулась старая, глухая злость, но девушка перед ним внезапно сделала то, чего он не ожидал.       Она поддалась вперед. Её рука, тонкая и бледная, коснулась его щеки, медленно скользя к затылку. Пальцы зарылись в его жесткие алые волосы, уверенно и нежно, будто она не боялась касаться того, кто только что заставил её уничтожить всё, что ей было дорого. Другая её ладонь легла на его массивное, покрытое татуировками плечо, ощущая жар его тела.       Эмико приникла к нему всем существом. Сукуна чувствовал каждый изгиб её бархатистой кожи, каждый удар её сердца, который теперь бился в унисон с его собственным. Её губы — мягкие, соленые и дрожащие — коснулись его губ.       Она целовала его медленно, ласково, почти благоговейно, прикрыв глаза с пушистыми белыми ресницами. В этом поцелуе не было страсти — в нем было окончательное признание поражения и добровольное принятие оков. Сукуна не шевелился. Он позволил ей вести в этом танце, наслаждаясь триумфом. Он чувствовал вкус её погубленной души на своих зубах и знал: теперь она не просто его служанка. Она — его самое совершенное проклятие.       Нижняя рука Сукуны, скрытая под толщей горячей воды, собственническим жестом скользнула по её бедру. Пальцы, привыкшие к рукоятям мечей и теплу вырванных сердец, медленно поднимались выше, оглаживая поясницу и тонкую, почти хрупкую талию. Он ощутил, как Эмико вздрогнула — мелкая, лихорадочная дрожь пробежала по её коже, но она не отстранилась. Напротив, она прижалась к нему сильнее, ища этого губительного тепла.       В груди Короля Проклятий что-то шевельнулось. Нечто древнее, давно забытое и выжженное веками скуки, внезапно вспыхнуло ярким, болезненным пламенем. Сукуна подался вперед, наконец отвечая на поцелуй.       Вся её ласка была мгновенно стерта. Он целовал её грубо, властно, глубоко, словно пытался выпить её душу через эти искусанные губы. Его зубы коснулись нежной кожи, он пробовал на вкус её сладкую, отдающую железом кровь. Руки его окончательно сомкнулись за её спиной, превращаясь в непреодолимый капкан, и он рывком утянул её к себе на колени.       Эмико вновь вздрогнула, ощутив его эрекцию и ту первобытную мощь, что исходила от каждого мускула его тела, но в её глазах не было страха. В них горел тот же безумный огонь. Она начала отвечать ему с той же яростью: кусалась, царапалась, впивалась ногтями в его плечи, словно дикая кошка, загнанная в угол.       Разразившись хриплым, грудным смехом, Сукуна провел языком по её шее, слизывая капли воды и пота. Его горячее дыхание опалило её ушко, когда он прошептал:       — Моя лживая Хана... наконец-то ты готова полностью отдаться мне?       Внезапно рука Эмико грубо, почти дерзко схватила его за волосы на затылке. Она резко дернула его голову вверх, заставляя смотреть на себя. Сукуна, не ожидавший такой наглости от сломленной служанки, поддался движению, встречаясь с ней взглядом.       — Отныне я твоя, — её голос прозвучал как удар колокола, чистый и беспощадный. — Но и ты мой.       Смех вновь заклокотал в его груди, а пальцы с острыми, как бритвы, когтями впились в нежную кожу её бёдер, оставляя багровые следы.       — Считаешь себя достойной меня? — он широко растянул губы в оскале, в котором затаилось опасное любопытство.       — Закрой глаза, — приказом, не терпящим возражений, прозвенел её голос.       Усмехнувшись, Сукуна подчинился. Ему было чертовски интересно, на что еще способна эта девчонка, переступившая через гору трупов своих близких.       Проклятая энергия неудержимым, ледяным потоком хлынула от неё, заставляя стены купальни дрожать, а воду — закипать от избытка силы. Он ощутил, как она выпутывается из его рук, поднимаясь на ноги. Энергия заполнила собой всё пространство, становясь настолько плотной, что воздух с трудом проникал в его легкие.       Сукуна медленно открыл глаза и замер.       Эмико стояла на ступени купели, возвышаясь над ним, но не её поза шокировала его. Её стройные ноги теперь опоясывали витиеватые метки, пульсирующие внутренней силой.       Он медленно скользнул взглядом выше — живот, грудь, руки... Всё её тело светилось ослепительными белыми линиями, прорезающими полумрак купальни.       Наконец, когда его взгляд достиг её лица, Сукуна тяжело выдохнул, чувствуя, как его собственное сердце пропускает удар. На её лбу сверкал идеальный полумесяц, излучающий неземной свет. Её глаза, полностью утратив зрачок и радужку, казались двумя полными лунами, в которых отражалась вся вечность этого жалкого мира.       Она возвышалась над ним, первобытная, пугающая и прекрасная в своем истинном обличии. Сила волнами расходилась от неё, угрожая обрушить на них потолок.       — “Вырастешь. Захочешь посчитаться со мной. Буду ждать”, — громко и четко повторила она его собственные слова, произнесенные семь лет назад над пепелищем её дома. Эмико слегка склонила голову, и её волосы шелковой серебристой волной упали на раненое плечо. — Я хотела мести. И жила ею все эти годы, Сукуна Рёмен. Но отныне... я хочу быть твоей королевой.       Глядя на него сейчас, она видела то, чего, верно, никто и никогда не видел на лице Короля Проклятий. Благоговение. Чистый, незамутненный триумф охотника, который осознал, что его добыча на самом деле — божество.       Он трепетно, почти благоговейно коснулся её щиколотки, словно проверяя, не растает ли это видение. Но в следующий миг он резко дернул её вниз. Она с громким плеском вновь рухнула к нему на колени. Сукуна нежно, но крепко обхватил её затылок, притягивая к себе, и прошептал прямо в её губы:       — Лживая… хитрая…беспощадная…       Глубокий, торжествующий смех эхом прокатился по каменным сводам, перекрывая шум воды. Сукуна целовал её — на этот раз с жадностью верующего, дорвавшегося до своего алтаря. Его руки скользили по её податливому телу, изучая каждую новую метку, каждый изгиб, трепеща от осознания того, какая мощь была всё это время рядом и теперь принадлежит ему       В эту ночь мир перестал существовать для них. Остались только Двуликий бог и его Лунная королева, рожденная из пепла и крови.