Promise of the Moon

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

袖振り合うも多生の縁

(Sode furiau mo tashō no en)

«Даже случайное прикосновение рукавов — это судьба из прошлой жизни».

(В японском фатализме не существует случайностей. Каждая встреча, каждый акт жестокости или милосердия предопределены задолго до нашего рождения.)

      Тишина, воцарившаяся после бойни, изредка нарушалась выкриками воронов слетевшихся на пир. Воздух, еще недавно дрожавший от криков и звона стали, теперь казался мертвым. Сукуна шел по выжженной земле, по-хозяйски неся Эмико на руках. Её голова безвольно покоилась на его плече, а длинные волосы, спутанные и пропитанные чужой кровью, свисали вниз, черными змеями извиваясь на слабом ветру.       Каждый его шаг был исполнен триумфа. Позади догорали остатки великих надежд, а впереди ждало поместье, ставшее для них обоих единственным оплотом неизменного в этом рухнувшем мире.       Когда тяжелые створки ворот захлопнулись за ними, отсекая холодный ветер, Сукуна направился прямиком к купальням. Внутри было жарко; пар поднимался от огромной каменной чаши, высеченной из темного базальта. Лампы, заправленные ароматным маслом, бросали дрожащие оранжевые блики на стены, создавая иллюзию живого пламени.       Он опустил её на резную скамью. Эмико едва держалась в сознании, её веки были подернуты дымкой запредельной усталости. Пальцы Сукуны, те самые, что час назад разрывали плоть магов, теперь с пугающей, почти нежной учтивостью скользнули по поясу её испачканного кимоно. Ткань, заскорузлая от засохшей крови, неприятно шуршала. Он раздевал её медленно, слой за слоем, обнажая бледную кожу, на которой багровые пятна чужой жизни казались узорами искусного художника.       — Ты пахнешь смертью, Эмико, — негромко произнес он, и в его голосе не было брезгливости, лишь глубокое, утробное удовлетворение. — И это запах нашей победы.       Он снова подхватил её на руки нагую, хрупкую, ставшую удивительно легкой после того, как она выплеснула всю свою ярость в небеса. Вода приняла их с тихим всплеском.       Сукуна сел на каменный выступ в глубине чаши, усадив её к себе на колени. Горячая вода мгновенно начала менять цвет. Розовые разводы закручивались спиралями, пока прозрачная влага не превратилась в багровую муть.       Сукуна взял губку, смоченную в маслах, и принялся смывать с её плеч следы бойни. Его движения были уверенными и властными. Он проводил ладонями по её спине, стирая копоть, кровь и пепел, словно очищал драгоценный клинок после долгого похода. Вода стекала по его собственным татуированным рукам, смешивая их силу в едином потоке. Эмико прильнула к нему, ища тепла, и её дыхание понемногу выравнивалось. В этом омовении не было нежности смертных лишь поклонение божества своему зеркальному отражению.       Когда кожа её снова стала фарфорово-белой, а волосы шелковыми, он вынес её из воды, завернул в тончайший шёлк и отнес в спальню. Огромное ложе приняло её тело, и Эмико провалилась в сон без сновидений прежде, чем её голова коснулась подушки. Сукуна остался рядом, глядя на неё в полумраке, и его четыре глаза мерцали, как угли в затухающем костре.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Пробуждение было резким. Эмико открыла глаза, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота. Окно было приоткрыто, и вместе с утренним туманом в комнату ворвался сладковатый, тяжелый запах гниения. Это был запах тысяч тел, оставленных гнить под открытым небом всего в нескольких сотнях метров отсюда. Ветер доносил его отчетливо, превращая свежесть рассвета в зловонное марево.       Рядом, прислонившись к дверному косяку, стоял Сукуна. Он уже был одет в свежие одежды, его взгляд был острым и бодрым, будто и не было той бесконечной ночи разрушения.       Эмико прикрыла нос ладонью, делая короткие маленькие вдохи пытаясь унять тошноту. Сукуна чуть прищурился, изучая её бледное лицо.       — Мешает? — коротко и учтиво спросил он.       Эмико лишь слабо кивнула. Её всё еще подташнивало, а голова гудела от перенапряжения. Сукуна ничего не ответил, лишь едва заметно усмехнулся и покинул комнату.       Он вышел на веранду, а затем пройдя через двор и массивные ворота на широкую поляну перед поместьем. Картина, открывшаяся ему, была бы омерзительна для любого смертного. Поле было усеяно трупами магов, наемников и лошадей. Между телами уже копошились низшие проклятия безмозглые твари, похожие на облезлых гиен и многоножек. Они чавкали, разрывая плоть, и дрались за куски пропитанного остаточной энергией мяса. Воздух гудел от жирных мух.       Сукуна брезгливо скривил губы. Эти отходы больше не имели значения. Он поднял руку, и два его пальца сложились в печать.       — Камино, — произнес он лениво.       В следующее мгновение поляна превратилась в ад. Столб яростного, ослепительно пламени вырвался из его рук, испаряя проклятия-мусорщиков и превращая горы тел в пепел за доли секунды. Огонь ревел, пожирая всё: одежду, кости, железо и саму память о тех, кто пришел сюда умирать. Жар был таким сильным, что большие камни раскиданные тут и там начали трескаться.       Когда пламя стихло, оставив после себя лишь раскаленный воздух и черную корку на земле, из-за спины Сукуны бесшумно выступил Ураумэ. Он не нуждался в приказах. Его руки были сложены в ритуальном жесте, и ледяной холод начал распространяться от его ног, сковывая дымящуюся землю.       Мощный поток инея и льда накрыл пепелище, туша последние искры и превращая поле боя в стерильное, сверкающее ледяное зеркало. Весь запах гниения мгновенно исчез, сменившись колкой, морозной чистотой. Теперь вокруг поместья не было смерти, осталась лишь пустота.       Ураумэ, слегка помедлив, повернулся к Сукуне и тихо произнес:       — Мой господин... позволите ли вы мне задать вопрос?       Сукуна моргнул, будто выныривая из вязких дум, и, спрятав руки в широкие рукава одежд, кивнул, заинтригованный редким порывом слуги.       — Не поймите меня неправильно... — Ураумэ запнулся, и на его лице промелькнула тень замешательства, — но этой ночью и утром вы были предельно... нежны и чутки с госпожой Эмико.       Слуга слегка скривился, произнося слово “нежны”, будто сама мысль о мягкости Короля Проклятий звучала как извращенный бред или опасная галлюцинация.       — И что же тебя так смутило, Ураумэ? — Сукуна усмехнулся, искренне забавляясь очевидным дискомфортом своего верного помощника.       Тот помедлил, тщательно подбирая слова, чтобы не задеть гордыню господина.       — Я впервые видел от вас проявление таких... чувств.       Сукуна резко перебил его громким, лающим хохотом, который эхом отразился от свежего льда.       — Чувств? — переспросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, ядовитая издёвка. — Эмико Сэтцу... — протянул он её имя, пробуя его на языке, смакуя каждый слог. — Как ты помнишь, я много лет охотился за этим кланом. Я даже не допускал мысли, что тот никчёмный ребенок, которого я оставил в живых среди трупов, вырастет в такую женщину. Полная жажды мести и запредельной силы...       Губы его вновь тронула хищная улыбка, а четыре глаза сузились. Ураумэ, набравшись смелости, осторожно спросил:        — Думаете, её жажда мести утихла?       Сукуна наконец обратил на него свой снисходительный, насмешливый взор. В этом взгляде не было и капли привязанности, только холодный расчет и удовлетворение.       — Утихла ли её жажда мести или же воспряла пуще прежнего — неважно. Она принадлежала мне с того самого дня, когда я уничтожил её род, и будет принадлежать мне всегда.       Чуть помедлив, Сукуна сделал шаг к слуге. Он слегка склонился, вторгаясь в личное пространство Ураумэ, и спросил с пугающим интересом:       — Скажи мне, хорошо ли ты заботишься о своем клинке? Затачиваешь ли его? Стираешь ли бережно с него все следы крови врагов, чтобы безупречная сталь не заржавела?       Не дрогнув и не отступив перед давящей аурой господина, Ураумэ лишь почтительно склонил голову:       — Конечно, мой господин. Это мой долг.       Сукуна выпрямился, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, что заставило даже непоколебимого Ураумэ внутренне содрогнуться. Это было не просто признание силы, а фанатичный блеск коллекционера, который наконец обрел артефакт, превосходящий все земные сокровища.       — Ты путаешь человеческую слабость с моим восторгом, Ураумэ, — голос Сукуны стал тише, приобретая вибрирующие, опасные нотки. — То, что ты видел, — не нежность. Это благоговение перед совершенством, которое я сам же и огранил. Разве ты не чувствуешь, не видишь?       Он сделал медленный вдох, словно всё ещё ощущал аромат крови и ужаса, исходивший от Эмико в купальне.       — Я словно мастер, который не может оторвать взгляда от своего величайшего творения. Я буду точить её, я буду омывать её в шёлке и поклонении, и я буду кормить её с рук, если понадобится, не потому, что я добр, а потому, что каждый её вдох принадлежит мне. Она моё самое драгоценное сокровище, и я вознагражу её так, как подобает Королеве, созданной руками Короля.       Сукуна обернулся к окнам спальни, где за плотными занавесями спала Эмико. Его взгляд стал по-настоящему пугающим, смесью хищного голода и абсолютного, божественного обожания.       — Позаботься о завтраке, — бросил он через плечо, направляясь к поместью. — Нам предстоит много работы. И проследи, чтобы ничто не посмело нарушить её покой.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Глубоко в недрах священных земель, где корни древних деревьев переплетались с магическими барьерами, время текло иначе. Здесь, в сердце неприметного с виду святилища, воздух был густым и неподвижным, словно застывшая смола. Свет исходил не от солнца, а от мерцающих печатей, нанесенных прямо на гладкие стены бесконечных коридоров.       Тенген, существо, чья человечность давно выветрилась, превратившись в нечто аморфное и вневременное, сидела неподвижно, сложив руки на коленях.       Напротив неё, вальяжно прислонившись к одной из колонн, стоял Кендзяку. На лбу юноши отчетливо виднелся грубый, еще свежий шов, клеймо истинного хозяина этой плоти.       — Ты выглядишь слишком довольным для того, кто только что потерял половину своего потенциального “материала”, — голос Тенген прозвучал как шорох сухих листьев. — Коалиция пала. Хэйан-кё захлебнулся собственной кровью. Большинство кланов стёрто, а всё что от них осталось, низко склонили головы перед Королём прятий.       Кендзяку рассмеялся, и этот звук, живой и полный предвкушения, показался кощунственным в тишине святилища.       — О, Тенген, ты всегда была слишком привязана к стабильности. То, что произошло на том холме, было не разрушением. Это скорее было величайшим очищением в истории! Мы увидели, как шелуха сгорает, обнажая истинное золото. Почти все “высшие” оказались лишь пылью под ногами монстра и его новой королевы.       Он подошел ближе, и в его глазах, скрытых за маской юного лица Тадаши, вспыхнул фанатичный блеск исследователя, нашедшего недостающий элемент формулы.       — Сэтцу… или Королева проклятий как её теперь называет Двуликий. Она невероятно сильна!       Тенген медленно повернула голову. Её светлые глаза замерли на шве на лбу собеседника.       — Если она так могущественна... если её тело теперь способно вместить бесконечное число техник без риска саморазрушения, почему ты всё ещё здесь? — она указала на тело Тадаши. — Хаос битвы давал тебе идеальный шанс. Почему ты не подобрал себе этот идеальный сосуд? Техника Сэтцу в твоих руках... разве не это было пределом твоих амбиций?       Кендзяку на мгновение замолчал, рассматривая свои ладони. Его улыбка стала тоньше, приобретая зловещий, почти пророческий оттенок.       — Искушение было велико, не скрою. Обладать потенциалом Полной Луны — значит стать равным богам. Но... — он сделал паузу, — Сукуна слишком собственнически относится к своим игрушкам. Входить в прямой конфликт с ним сейчас — значит поставить под удар тысячелетний план. Но дело даже не в этом.       Он прошелся по залу, звук его шагов гулко отдавался под сводами.       — У меня появилась идея, Тенген. Занимательная, пугающая и прекрасная в своем уродстве. Техника Сэтцу великолепна в своем финальном воплощении, но она — тупик эволюции, если рассматривать её в одиночку. — небрежно махнул он рукой, — Она лишь вбирает. А мне нужно нечто, что будет созидать.       Он остановился, глядя куда-то сквозь стены.       — Тело Тадаши Камо... кровь этого клана обладает удивительной пластичностью. Она — идеальный медиум, связующее звено. Я хочу посмотреть, что случится, если смешать несовместимое. Что, если объединить человеческую плоть, проклятую энергию высшего порядка и... нечто третье? Нечто, рожденное от союза, который мир ещё не видел.       Тенген вздрогнула. Она почувствовала холодное дыхание будущего, которое Кендзяку уже начал выстраивать в своем безумном разуме.       — Ты говоришь о создании жизни? — прошептала она.       — Я говорю о создании… чего-то нового, искаженного, — поправил он её. — Кровь Камо даст мне контроль над формой. Смешение... ах, это будет великий труд. Я хочу увидеть существ, чьи жилы будут наполнены проклятием вместо жизни. Чрева, способные вынашивать не детей, а приговоры этому миру! И для этого первого шага мне нужен именно Тадаши Камо. Мне нужно быть внутри этой родовой ветви, чтобы направлять её в нужное русло.       Кендзяку обернулся к Тенген, и его взгляд стал холодным как сталь.       — Сэтцу и Сукуна думают, что они строят свою эру. Пусть. Они отчасти идеальный таран, который сокрушит старый порядок. Пока они наслаждаются своим триумфом и мечтают о, хах, прекрасном будущем, я буду работать в тени их величия. В конце концов, даже самым могущественным богам нужны те, кто будет копаться в их грязи, чтобы вырастить из неё нечто по-настоящему ужасающее.       Тенген закрыла глаза. Она знала, что спорить бесполезно. Кендзяку не просто оставался в теле Тадаши из осторожности, пока ещё он лишь закладывал фундамент для того, что спустя тысячи лет наверняка назовут кощунством и ужасом во плоти. Но сейчас это были лишь туманные наброски в голове того, кто привык играть чужими жизнями как шахматными фигурами.       — Поступай как знаешь, — сухо ответила Тенген. — Но помни: Сукуна не прощает тех, кто пытается использовать его для своих целей.       — О, я буду очень осторожен, — Кендзяку отвесил шутливый поклон. — У меня в запасе вечность. А сейчас... я хочу посмотреть, как наследники кланов будут целовать его сандалии. Это зрелище обещает быть не менее захватывающим, чем сама битва.       Он развернулся и легким шагом направился к выходу, оставляя Тенген в её вечном безмолвии. В его голове уже пульсировала ритмичная, багровая мысль: кровь, гниль и жизнь, сплетенные в единый узел. Первая капля в чашу его будущего эксперимента была уже готова. Он останется в теле Тадаши Камо. Пока это тело не исполнит свою роль в великом смешении, которое навсегда изменит природу проклятий и людей.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Оставив Эмико на попечении Ураумэ, чей холодный прагматизм и благовейное повиновение было единственной гарантией её абсолютного покоя, Сукуна покинул поместье. Приказ был краток и не допускал двояких чтений.       «Она не должна чувствовать нужды ни в чем, пока я не вернусь».       Ураумэ, склонившийся в глубоком поклоне, понимал, он стережет не просто женщину, а святыню, в которую господин вложил часть своего признания.       Столица встретила Сукуну мертвой тишиной. Город, ещё вчера гудевший от предчувствия триумфа Коалиции, сегодня казался вымершим. Страх был осязаем, он висел в воздухе тяжелым туманом, заставляя выживших людей забиваться в самые темные углы своих домов.       Двуликий шёл неторопливо, с ленцой оглядывая искарёженные дома и кровь впитавшуюся в камни мостовой. Он миновал главные ворота императорского дворца, которые никто не посмел закрыть. Гвардейцы, хваленые самураи и младшие маги, чья проклятая энергия едва теплилась в их телах, падали ниц ещё до того, как его тень касалась их плеч. Ни уважение заставляло их склонить головы. А паралич слабой воли перед лицом абсолютной, хищной силы.       В главном зале, среди золотых ширм и изысканного шелка, его ждали те, кто выжил. Остатки совета старейшин, бледные наследники второстепенных ветвей кланов, чьи старшие братья и отцы кормились червями, а после стали пеплом на поле перед его домом.       Сукуна не сел на трон императора, это было бы слишком мелко для него. Он встал в центре зала, глядя на это сборище дрожащих, никчёмных теней.       — Встаньте, — бросил он, и голос его, низкий и вибрирующий, заставил содрогнуться массивные балки потолка. — Взгляните на меня.       Никто не посмел поднять глаз. Один из старейшин, чья длинная борода тряслась от неконтролируемого ужаса, прохрипел, уткнувшись лбом в татами:       — Господин... Император… мы признаем вас... вы… закон...       Сукуна рассмеялся, и этот смех был подобен скрежету лезвия по кости.       — Император? Это слово воняет человеческой слабостью. Мне не нужны ваши титулы и ваши обряды. Отныне закон — это мой оскал. Власть — мой взгляд. Вы будете жить лишь до тех пор, пока я вам позволяю.       Он прошелся по залу, наступая на подолы их драгоценных кимоно.       — Я навещу каждое поместье. Я проверю каждую библиотеку и каждый реликварий. Всё, что вы считали своим — техники, артефакты, жизни… — принадлежит мне. И если в ком-то из вас проснется хоть капля гордости... — он сделал паузу, и аура его на мгновение расширилась, едва не раздавив присутствующих, — я сотру ваше имя из истории так же легко, как и имена тысячи магов вчерашней ночью.       К вечеру, когда тени удлинились, а последние наследники великих фамилий присягнули ему в верности, целуя землю у его ног, Сукуна вернулся в поместье. Он принес с собой запах озона, крови и чужого унижения.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      В спальне царил полумрак, разбавленный мягким светом луны, которая едва начала свой новый цикл. Эмико бодрствовала. Она сидела, привалившись к подушкам, облаченная в белое кимоно, которое делало её похожей на призрака. Ураумэ только что покинул её, оставив на столике поднос с лекарственными отварами.       Когда Сукуна вошел, она почувствовала его присутствие пробежавшими мурашками по коже, прежде чем он показался из теней.       Он подошел к постели, сбросил верхнее одеяние и сел рядом, одним движением притягивая её к себе. Эмико не сопротивлялась; она прильнула к нему, ощущая кожей жар его тела. Его руки, всё еще хранившие холод императорского дворца, обхватили её собственнически, почти грубо, но в этом жесте было странное, чудовищное обожание.       — Они скулили, Эмико, — негромко произнес он, зарываясь лицом в её волосы. — Великие кланы... теперь это просто стадо, ждущее забоя.       Эмико прикрыла глаза, слушая его голос.       — Ты получил то, что хотел, Сукуна?       — Я получил лишь малую часть, — он отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо всеми четырьмя глазами. Его взгляд был лихорадочным, полным опасного блеска. — Знаешь... сегодня, глядя на этих никчемных наследников, я думал о тебе. О силе Сэтцу.       Внезапно он провел ладонью по её животу, и этот жест был настолько интимным и в то же время исследовательским, что у Эмико перехватило дыхание.       — Веками ваш род был заперт в женских телах. Хрупкие сосуды, которые едва удерживали мощь Полной Луны. Ваши старейшины дрожали над этой силой, ограничивая её, боясь, что она вырвется наружу. Они создали цепь наследования, где сила передается только женщинам... Ты когда-нибудь задумывалась, почему? — его спокойный, вдумчивый шепот вновь прогнал по телу волну мурашек.       Эмико покачала головой, завороженная его тоном.       — Потому что мир боится мужского воплощения Сэтцу, — Сукуна оскалился. — Мальчик, чьи каналы проклятой энергии будут обладать моей прочностью и твоей способностью к поглощению, вот о чём я думал... Это будет не просто маг. Это будет венец творения. Я хочу разорвать эту вековую цепь, Эмико. Я хочу увидеть, что родится от союза двух божеств, если мы отбросим все правила смертных.       В комнате стало невыносимо тесно от тяжести его слов. Эмико почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было не предложение любви и будущего, это был план по сотворению чего-то невиданного и ужасающего.       — А если... — её голос дрогнул, — если природа окажется сильнее? Если родится девочка? Или... если родится мальчик с небесным проклятием, лишенный проклятой энергии совсем?       Сукуна замолчал. Его лицо застыло, превратившись в маску из камня. В этом молчании не было сострадания. Он прижал её к себе ещё крепче, сильнее надавив нижней рукой ей на живот, почти до боли, и голос его прозвучал пугающе спокойно:       — Они умрут, Эмико.       Она вздрогнула, но он не отпускал её.       — Ещё одна Сэтцу мне не нужна. — рука его переместилась нежно очертив изгиб талии, — Мир уже видел это, и это скучно. А пацан без капли проклятой энергии — это не более чем мусор. Ошибка плоти. Я не позволю этой слабости осквернить мой род. Мы будем пробовать снова… И снова... Ты будешь вынашивать мою мощь до тех пор, пока в твоем чреве не выкуется идеал. Мальчик, унаследовавший технику Короля и технику Луны. Тот, кто встанет по правую руку от меня не как слуга, а как законный наследник этого хаоса.       Он взял её лицо в свои огромные ладони. В его глазах было столько обожания, что это граничило с безумием. Для него Эмико была не просто женщиной, она была единственной во вселенной кузницей, способной выдержать жар его семени и создать нечто равное ему.       — Ты — моя Королева, — прошептал он, приближая свои губы к её губам. — И ты дашь мне это совершенство. Обязана дать. Я не приму ничего меньшего.       Он поцеловал её, долго, глубоко, присваивая себе её дыхание и её волю. В этом поцелуе был вкус пепла с поля боя и обещание новой, ещё более кровавой эры.       — Дождёмся когда взойдет полная луна, — сказал он, отстранившись. — Твоя сила будет на пике. А моя воля будет непоколебима. И ничто не посмеет отказать нам в этом праве.       Сукуна повалил её на шелковые простыни, накрывая своим телом. Он притянул её к себе, укрывая в кольце своих рук, уверенный в своей безнаказанности и своем праве перекраивать законы жизни.       Эмико лежала неподвижно, слушая его мерное, тяжелое дыхание. Она смотрела в окно, где на черном бархате неба висел тонкий, острый серп нарастающей луны. Он был похож на лезвие, занесенное над этим жалким миром.       В голове её, словно приговор, проскользнула отчетливая мысль: до ночи, когда этот серп превратится в идеальный сияющий диск, осталось ровно пятнадцать ночей.       Пятнадцать ночей до того, как начнется их великий и страшный эксперимент. Пятнадцать ночей тишины перед рождением новой бури.       Сукуна чуть отстранился, его пальцы собственнически запутались в её волосах, пока другая рука задрав подол кимоно скользнула по бедру, заставляя Эмико обернуться и смотреть прямо в его верхнюю пару глаз, пылающую багровым огнем.       — Но это не будет тайным актом в тишине этих стен, — его голос стал торжественным, обретая ту пугающую мощь, от которой дрожали стены. — Мир должен видеть свой новый исток. Мы поженимся, Эмико.       Он произнес это не как предложение, а как указ, не подлежащий обсуждению.       — Я прикажу созвать всех выживших мастеров, жрецов и тех, кто считает себя знатоками древних обрядов. Мы проведем церемонию по всем правилам, которые только знала эта земля, и добавим к ним свои. О свадьбе двух Богов протрубят в каждом уголке страны. Пусть каждый крестьянин в поле и каждый вельможа в своих покоях знает: отныне небо и земля соединены в нашем союзе.       Он провел тыльной стороной ладони по её щеке, его оскал стал почти нежным, но от этой нежности веяло могильным холодом.       — Весь мир будет затаив дыхание ждать этой ночи. И когда церемония завершится, когда взойдет Полная Луна, чистая, лишенная изъянов, как твоя сила, мы приступим к зачатию. Ты войдешь в мои покои не просто как наложница, слуга или трофей, а как моя законная жена, разделяющая со мной трон из костей наших врагов. В ту ночь мы зачтём того, кто закончит начатое нами.       Эмико чувствовала, как под тяжестью его слов рушится хрупкая реальность к которой она едва ли привыкла.       — Свадьба... — эхом отозвалась она, и это слово показалось ей странным, чужим в этом мире, пропитанном кровью.       — Самая пышная свадьба, которую когда-либо видел Хэйан-кё, — подтвердил Сукуна, притягивая её к себе так сильно, что она почувствовала ритм его двух сердец. — Праздник на крови. И пятнадцать ночей — это ровно столько, сколько мне нужно, чтобы подготовить алтарь достойный Королевы.       Он поцеловал её в лоб, словно ставя клеймо, и увлек за собой в глубину постели. Сукуна заснул с торжествующей улыбкой на губах, а Эмико осталась наедине с этой цифрой, выжженной в её сознании.       Пятнадцать ночей.       Пятнадцать шагов до того, как она станет официально признанной Богиней этого нового, жестокого мира, и пятнадцать ночей до момента, когда её тело превратится в сосуд для будущего, которого возжелал Король.