Promise of the Moon

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

飼い犬に手を噛まれる

(Kaiinu ni te o kamareru)

«Быть укушенным за руку собственной собакой».

(Пословица о том, что тот, кого ты приручал, взращивал и считал подчиненным, в итоге оборачивается против тебя и наносит удар.)

      Двенадцатилетие Тоджи не праздновали. В клане Дзенин этот возраст считался важным рубежом, временем, когда потенциал ребёнка окончательно кристаллизовался, превращаясь либо в гордость семьи, либо в её позор. Для Тоджи этот день стал лишь очередным серым утром, пропитанным запахом сырости и старого дерева, разве что в его движениях появилось нечто новое. Исчезла детская суетливость, сменившись постоянной настороженностью и подозрительностью.       Он стоял посреди тренировочного полигона. Снег, так напоминавший о дне его рождения, сегодня был грязным, перемешанным с кровью от тысяч ударов.       — Чего застыл, мартышка? — Раздался голос одного из старших учеников.       В этот раз их было четверо. Они окружили его, поигрывая тренировочными мечами. В их глазах читалось привычное превосходство магов, но где-то на дне зрачков уже зарождалась тень сомнения, ведь как бы сильно они не били, он выносил всё до последнего удара. Тоджи не шелохнулся. Его взгляд, подёрнутый холодным безразличием, был направлен не на их лица, а куда-то сквозь них.       Первый удар прилетел справа. Тоджи плавно увернулся, позволяя дереву рассечь воздух там, где мгновение назад было его плечо. Следующая атака последовала сразу же, но мальчик, словно обладая глазами на затылке, пригнулся и нанёс короткий, сухой удар под дых. Противник согнулся, издав хриплый звук, и повалился в снежную кашу.       — Ах ты...       Остальные тут же бросились на него гурьбой.       Тоджи молчал. Он не тратил силы на крики или лишнюю ярость. Каждое его движение было простым и точным. Небесное Проклятие уже начало выковывать из него идеальную машину. Он слышал ток крови в их жилах, чувствовал малейшее напряжение мышц за секунду до выпада.       Когда последний из соперников остался лежать на снегу, тяжело дыша и сплевывая кровь, Тоджи просто вытер руки о края своего поношенного кимоно.       — Достаточно, — раздался резкий голос Наобито с галереи второго этажа.       Глава клана наблюдал за ним, сжимая в руках пиалу с остывающим чаем. Его лицо оставалось пустой маской, но пальцы на фарфоре побелели.       — Подойди сюда.       Тоджи поднялся по ступеням. Босые ноги оставляли кровавые следы на чистом дереве галереи. Он остановился в пяти шагах от дяди, не опуская головы. Шрам на губе, ставший за эти годы белым и жестким, придавал его лицу выражение вечной, застывшей насмешки.       — Тебе двенадцать, — Наобито поставил пиалу на низкий стол. — Джиничи в твои годы уже приносил головы проклятий первого уровня. Ты же... просто научился сносно драться.       — Я выжил в Яме, — голос Тоджи был хриплым, лишённым детских интонаций. Наобито усмехнулся.       — Ты выжил, потому что ты слишком ничтожен, чтобы даже проклятия хотели тебя сожрать. Пустота не насыщает, Тоджи. А ты — пустое место. И сколько бы ты ни тренировал это мясо, ты никогда не переступишь порог этого дома как равный нам.       Он подошёл вплотную, обдавая мальчика запахом саке и старой бумаги.       — Твой отец, Ичиро... он был солнцем. А ты — лишь длинная, уродливая тень, которую он отбросил перед смертью. И чем выше ты пытаешься подняться, тем длиннее и бесполезнее становится эта тень.       Наобито внезапно протянул руку и с силой схватил Тоджи за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Завтра ты отправишься в северные угодья. Там завёлся дух, который пожирает скот. Маги не хотят тратить на это время. Иди и покажи, на что способна мартышка. Если же ты не вернёшься… что ж, клан вздохнет с облегчением.       Тоджи не отвел взгляда. Он чувствовал, как костлявые пальцы Наобито впиваются в его кожу, но боли не было. Внутри него, там, где у обычных людей горит искра проклятой энергии, была лишь ледяная, абсолютная тишина.       — Я вернусь, — тихо произнес он, высвобождая лицо из хватки. — Но не ради клана.       Он развернулся и пошёл прочь по коридору, не оглядываясь. В голове пульсировала только одна мысль, старая и острая, как тот кинжал, которым он когда-то перерезал верёвку в саду на которой болталась мать: "Они боятся. Они все боятся того, что не могут измерить".       Вечернее солнце окрашивало поместье Дзенин в цвета запёкшейся крови. Тоджи зашёл в свою комнату и сел на футон. В углу всё ещё лежала старая, затупившаяся шпилька Саёри — единственное, что он смог утащить из её вещей перед тем, как комнату очистили и сожгли всё. Он взял её в руки, чувствуя холод металла.       Двенадцать лет. Срок, за который люди создают семьи или строят дома. Тоджи за эти годы создал лишь одну вещь — совершенную, концентрированную ненависть к миру, который считал его пустым местом.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      В этом возрасте наследники основных ветвей Дзенин уже учились облекать свою волю в разрушительные техники, оттачивая контроль над проклятой энергией. Тоджи же сжимал в руке дешёвую поделку, короткий кинжал, едва пропитанный остатками чужой силы. Это оружие выдали ему скорее для издевки, чтобы подчеркнуть: даже убивать он должен объедками с чужого стола. Стоящие клинки берегли для магов, а не мартышек. Ха.       Северные угодья встретили его колючим холодом. Тоджи шёл через поле, и хруст наста под его ногами казался оглушительным в этой мертвенной тишине. Неподалёку лениво бродили коровы, чьё дыхание вырывалось из ноздрей густыми облаками пара. Козы жались к стогам заготовленного на зиму сена, зарываясь мордами в сухую траву. Тишину нарушал лишь морозный ветер, свистящий в ушах, да внезапное хлопанье крыльев, когда испуганные птицы срывались с голых, почерневших ветвей деревьев. Тоджи замер.       Он не видел проклятья. Для его глаз мир оставался пустым и чистым, но кожа... кожа чувствовала всё. Воздух вокруг него вдруг стал густым и липким, словно патока. Проклятая энергия существа, затаившегося в тенях, давила на барабанные перепонки, вызывая тошнотворный зуд в затылке.       Слева.       Он рухнул на колено, и в ту же секунду над его головой пронеслось нечто тяжёлое, обдав запахом гнили и старой крови. Тоджи перекатился, чувствуя, как снег забивается за шиворот, и вскочил на ноги. Он ориентировался на звук, влажный шлепок конечностей о землю, прерывистое, клокочущее дыхание проклятья.       Тварь была быстрой, но Тоджи был быстрее. Его дар или же порок, лишивший его магии, взамен превратил его чувства в идеальный радар. Он слышал, как смещается центр тяжести невидимого врага. Когда тварь прыгнула снова, Тоджи не стал уворачиваться. Он шагнул навстречу, сокращая дистанцию до минимума.       Холодная сталь кинжала вошла в податливую, невидимую плоть. Тоджи почувствовал сопротивление, услышал захлебывающийся визг, переходящий в ультразвук. Он ударил снова, вкладывая в движение всю массу своего тела, закаленного бесчисленными часами в Яме. Его рука по локоть ушла в пустоту, которую он ощущал как скользкий, мерзкий кисель. Рывок. Ещё один. Он кромсал воздух, пока визг не сменился хрипом, а давление в ушах не исчезло.       Тоджи разжал пальцы. Кинжал выпал из руки. Мальчик повалился на спину прямо в глубокий снег. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а пар от дыхания застилал небо.       В животе предательски заурчало. В поместье его кормили дважды в день, синеватым рисом и пресными овощами, которые и едой-то назвать было сложно. Тело требовало топлива, чтобы залечить разрывы в мышцах после боя и долгого пути.       Внезапно до его носа донёсся странный, почти забытый аромат. Сладковатый, густой, дымный. Тоджи приподнялся, принюхиваясь. Вдали, на краю угодий, виднелся небольшой покосившийся сарай. Аромат исходил именно оттуда.       Он поднялся, подбирая кинжал, и медленно побрёл по снегу. Каждый шаг давался с трудом, ноги налились свинцом, но голод гнал вперёд.       Дверь сарая была приоткрыта. Тоджи заглянул внутрь, стараясь не шуметь. У небольшой самодельной печи, сложенной из кирпичей, сидел мальчишка. Он выглядел почти ровесником Тоджи, может, чуть младше. Из-под рваной, грязной шапки выбивались короткие чёрные пряди, а вздёрнутый нос совсем покраснел от холода. Мальчишка был сосредоточен: тонкой палочкой он аккуратно поправлял лежащие прямо на углях тёмные клубни батата. Кожица корнеплодов уже полопалась, выпуская тот самый янтарный, сладкий сок, который так манил Тоджи.       Он толкнул дверь плечом, и она со скрипом распахнулась.       Мальчишка вздрогнул, выронил палочку и резко обернулся. Его карие глаза подозрительно прищурились, в них не было страха, только настороженность дикого зверька, который не готов делиться своей добычей.       — Ты кто ещё такой? — буркнул он тонким голосом, не вставая с места, но загораживая собой печь.       Тоджи замер в дверном проеме. Снег на его волосах начал подтаивать, стекая каплями по лицу и задерживаясь в шраме на губе. Он смотрел на батат, затем на мальчишку, и впервые за долгое время в его пустом взгляде промелькнуло что-то простое, человеческое. Обычное, детское желание поесть в тепле.       — Я хочу есть, — выдавил Тоджи, непроизвольно сжав губы.       Слова прозвучали глухо, почти как рычание. Внутри него уже взводилась пружина: если этот олух не поделится, он заберет еду силой. Ему было не привыкать отнимать то, что нужно для выживания. Но мальчишка, вопреки ожиданиям, не сжался и не бросился в драку. Напротив, он заметно расслабился, чуть сдвинулся в сторону, освобождая место у самодельной печи, и вновь подобрал свою палочку.       Тоджи помедлил. Инстинкты, вбитые годами тренировок и одиночества, шептали о подвохе, но запах печёного батата сказал им заткнуться. Он сел рядом, чувствуя, как от кирпичей исходит живое, умиротворяющее тепло. Мальчишка ловко подхватил горячий, исходящий паром клубень и, достав откуда-то широкий лист бамбуковой травы, завернул в него добычу.       Он протянул свёрток Тоджи так быстро, что тот едва успел перехватить его, а сам мальчишка тут же принялся дуть на свои покрасневшие, обожженные пальцы, смешно морща нос.       — Спасибо, — всё же выдавил Тоджи.       Голос казался чужим. Он тут же вгрызся в еду, едва не обжигая небо. Сладкая, мучнистая мякоть таяла во рту, заполняя ту пустоту в желудке, которая, казалось, стала частью его самого. Мальчишка не ответил, сосредоточенно заворачивая свою порцию.       Пока Тоджи, забыв о всяком приличии, пачкал лицо в черной саже и липкой мякоти, его сосед наблюдал за ним странным, чуть насмешливым взглядом. Сам он ел куда аккуратнее: не спеша счищал обугленную кожуру, остужал каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот. Тоджи было плевать на манеры. Раз его считали мартышкой, он и вел себя соответственно — брал то, что дают, и поглощал так, словно это была его последняя трапеза.       Доев, он с горечью осознал, что этого мало. Тело, измотанное боем с проклятием и вечным недоеданием, требовало ещё. Взгляд Тоджи непроизвольно упал на оставшуюся половину батата в руках соседа. Тот перехватил его взгляд, посмотрел на свой скудный обед, затем снова на измазанное сажей лицо Тоджи. Вздохнув, мальчишка протянул остаток.       Тоджи принял дар мгновенно. Никакого ложного стыда, никакой гордости, только чистый, первобытный голод. Когда и этот кусок исчез, мальчишка вдруг негромко хохотнул. Он потянулся себе за спину, пошарил в тени и выставил перед ним тяжёлый глиняный кувшин.       — На, запей, — пробормотал он.       Внутри оказалось молоко. Свежее, жирное, оно пахло сеном и домом — чем-то таким, чего в поместье Дзенин не было по определению. Тоджи пил жадно, запрокинув голову.       Белые капли стекали по подбородку, пачкая кимоно, но желудок благодарно урчал. Это тепло разливалось по жилам, утихомиривая ярость и боль в мышцах.       Допив всё до последней капли, Тоджи поставил пустой кувшин на земляной пол и глубоко, по-настоящему свободно вздохнул, небрежно утирая лицо краем рукава. На мгновение мёртвенная тишина его жизни отступила, вытесненная треском углей в печи и присутствием этого странного, ни капли не напуганного мальчишки.       — Меня зовут Юки. А тебя? — он слегка склонил голову набок, разглядывая гостя с тем обезоруживающим дружелюбием, которое бывает только у тех, кто ещё не успел разочароваться в людях.       Тоджи поморщился. Имя полоснуло по ушам — точно так же звали одного из самых заносчивых задир в Кукуру, который обожал бить исподтишка, когда инструкторы отворачивались. Он помедлил, словно взвешивая, стоит ли вообще доверять, но тепло печи и сытость сделали его чуть мягче.       — Тоджи.       — Красивое имя, — кивнул Юки, принимаясь ковырять палочкой золу. — Ты один из хозяйских сыновей? Из тех, что живут в большом доме?       Тоджи нахмурился. Вопрос ударил под дых сильнее, чем недавнее проклятье. Наследник Ичиро, внук старейшины, мартышка. Кем он был на самом деле в этой чертовой иерархии?       Юки, не дождавшись ответа, воспринял его хмурость по-своему и продолжил, забавно скорчив лицо:       — Иногда сюда приходит Джиничи... такой противный! Высокомерный, вечно смотрит так, будто мы не люди, а жуки под подошвой его сандалий. Отец запрещает мне говорить с ним и страшно ругает, если я огрызаюсь. Но как молчать, когда тебя мешают с грязью?! — Он горячо воскликнул, и его маленькие кулаки сжались. — Да, мы работаем на этих господ, ухаживаем за их скотом, но это не значит, что нас не нужно уважать! Мы ведь тоже живые!       Он тяжело задышал, его щёки покраснели ещё сильнее, теперь уже не от холода, а от искренней, детской обиды на несправедливость мира.       Тоджи смотрел на него и видел зеркало. Только этот мальчик ещё верил, что громкий крик о справедливости может что-то изменить. Внутри Тоджи же эта вера давно выгорела, оставив лишь пепелище.       — Я тоже слуга, — внезапно для самого себя сказал Тоджи.       Он не знал, почему солгал. Хотя... была ли это ложь? Кровь Дзенинов, текущая в его жилах, не давала ему ни прав, ни защиты. В этом поместье он выполнял самую грязную работу, спал в каморке и выживал на объедках. Титул “племянника главы” был лишь ярлыком для более изощренных издевательств.       Теперь, когда он остался совсем один, без тепла материнских рук и защиты отцовского имени, мир действительно видел в нём лишь прислугу. Бесполезную вещь, которую можно выбросить или отправить на убой.       — Правда? — Юки удивленно округлил глаза, оглядывая его потрепанное, испачканное кимоно. — Просто... ты выглядишь как воин. Ну, такой... опасный. Значит, тебя тоже этот Джиничи гоняет?       Тоджи отвёл взгляд к тлеющим углям. Шрам на губе неприятно потянуло.       — Все они одинаковые, — глухо отозвался он. — Сила дает им право думать, что они выше других. Но кровь у всех льется одинаково.       Юки притих, пораженный холодным тоном нового знакомого. В сарае снова воцарилась тишина, нарушаемая только завыванием ветра за тонкими стенами, но теперь эта тишина не казалась враждебной. Она была общей.       — Давай дружить! Приходи ещё, буду кормить тебя, — Юки хохотнул и, не дожидаясь ответа, протянул к нему ладошку.       Тоджи замер. Он уставился на тонкие, испачканные в саже пальцы с грубыми мозолями — следами тяжёлой работы на ферме, которая явно была не по плечу ребенку. В поместье Дзенин рука протягивалась только для удара или чтобы указать на место у порога. Мог ли он, “дефектная мартышка”, позволить себе такую роскошь, как друг?       Внутри шевельнулось старое, вбитое Наобито предостережение: любая привязанность — это слабость. Но, глядя на покрасневший нос Юки и искреннюю улыбку с ямочками на щеках, Тоджи почувствовал, как лёд, сковавший его сердце после смерти матери, на мгновение дал трещину.       Он сомневался всего секунду, прежде чем всё же пожать протянутую ладонь. Пальцы Юки были горячими и живыми.       Плевать. Плевать на клан, на их законы и на весь этот мир, который видел в нём лишь пустое место. Если он — изгой, то сам будет выбирать, с кем делить тепло печи.       — Приду, — тихо отозвался Тоджи, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не сталь, а обещание.       Юки просиял, и его радость в полумраке сарая показалась Тоджи чем-то инородным, почти пугающим своей простотой.       — Договорились! — Юки энергично тряхнул руку Тоджи. — Я здесь почти каждый день. Отец припахивает на ферме, так что еда найдется. Главное не попадайся на глаза управляющему, он вредный старик.       Тоджи медленно убрал руку, все ещё ощущая чужое тепло на своих пальцах. Ему казалось, что это касание оставило невидимый след, клеймо, которое теперь будет жечь его в холодных коридорах поместья.       — Мне пора, — Тоджи поднялся, его кости негромко хрустнули. Тело, напитанное теплом печи и молоком, нехотя возвращалось в боевой режим.       — Эй, Тоджи! — окликнул его Юки, когда тот уже стоял у порога. — Береги себя. И... шрам у тебя крутой. Выглядишь как настоящий герой из старых легенд, что мой дед рассказывал.       Тоджи замер, не оборачиваясь. Герой. Какая горькая ирония. Если бы Юки знал, что в глазах “настоящих” людей Тоджи — лишь мусор, он бы не разбрасывался такими словами.       Но почему-то именно это наивное восхищение отозвалось в груди странным, тянущим чувством, похожим на давно забытую надежду.       Он вышел в морозные сумерки. Ветер стал ещё злее, кусая за щеки, но теперь холод не казался таким враждебным. Тоджи шел по заснеженному полю, сжимая в кармане рукоять дешевого кинжала. Впереди его ждал долгий путь назад — к Наобито, к презрительным взглядам и бесконечным часам Яме.       Но теперь у него была тайна. Крошечный, пропахший дымом и сладким бататом секрет, спрятанный глубоко внутри, за броней из льда и молчания.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Он вернулся в привычное течение дней. Изматывающие тренировки, многочисленные часы в яме, унижение и презрение. После того как позавчера он убил все проклятия, его стали избивать чаще. Маги клана, уязвленные тем, что “пустоголовое ничтожество” выжило там, где должны были пасовать даже средние заклинатели, срывались на нем с удвоенной яростью.       Иногда его привязывали к деревянному столбу посреди полигона, позволяя каждому ученику Кукуру выместить на нём свою злость. Удары сыпались градом: кулаками, древками копий, тренировочными мечами. Тоджи терпел и молчал. Он не издавал ни звука, лишь его взгляд, тяжелый и пустой, следовал за каждым движением мучителей. Когда казалось, что он переставал чувствовать боль, за ней следовала следующая, ещё более острая, но его тело, закаленное Небесным Проклятием, восстанавливалось с пугающей скоростью. Каждая рана затягивалась, оставляя кожу лишь чуть более грубой.       Прошло полгода, прежде чем Наобито вновь послал его в северные угодья. На ферме снова обосновались проклятия, привлеченные страхом и тяжелым трудом рабочих.       К своему удивлению, Тоджи был этому рад.       Поля северных угодий, которые он запомнил серыми и враждебными, теперь преобразились. Земля была усыпана пёстрым ковром цветов и свежей сочной травой, источающей аромат жизни. Тёплый, ласковый ветер лениво колыхал кончики его волос, а в высоком синем небе весело щебетали птицы.       С проклятием Тоджи расправился быстро. Его движения стали ещё более отточенными, почти инстинктивными. Он торопился к сараю, ощущая внутри странное, непривычное нетерпение, надеясь, что Юки уже там, ждет его у печи. Но, подойдя к покосившейся постройке, он обнаружил лишь тишину. Внутри пахло сухой травой и старым деревом, но человеческого тепла не ощущалось.       С досадой Тоджи замер у входа, размышляя, где искать друга, как вдруг позади раздался звонкий, пронзительный голос:       — Тоджи!       Он резко обернулся и замер, нахмурив брови. Через залитое солнцем поле, придерживая рукой широкую соломенную шляпку, к нему бежала... девочка. Короткие чёрные волосы ёжиком задорно торчали из-под полей шляпы, а простой серый сарафан в заплатках весело колыхался на ветру, открывая разбитые коленки.       Она наконец добежала до него и, тяжело дыша, склонилась, уперев руки в бёдра. Только отдышавшись, она выпрямилась и широко, до ямочек на щеках, улыбнулась.       — Ты... девчонка, — шокированно выдавил Тоджи. Его голос прозвучал почти обиженно.       Она звонко рассмеялась, и этот смех, искренний и чистый, ударил по его восприятию чем-то странным, незнакомым. Она легонько стукнула его кулачком в плечо.       — А разве было не понятно?!       Тоджи стоял столбом, не зная, что теперь делать. Юки была ниже его на целую голову, и теперь, когда солнце не скрывало её лица, он смог вглядеться в него получше.       Аккуратные, почти кукольные черты, огромные карие глаза и тонкие запястья, на которых виднелись следы от работы. Действительно, как он мог не понять этого раньше? Видимо, его привычка видеть в людях лишь угрозу или помеху сыграла с ним шутку.       — Будь здесь! — скомандовала она, снова поправляя шляпку. — Я мигом принесу еды, а после ты расскажешь, как поживал всё это время.       Юки широко улыбнулась и, не дожидаясь ответа, быстро побежала в другую сторону, мелькая серым подолом среди высокой травы.       Тоджи ничего не оставалось, как войти в прохладную тень сарая и сесть на земляной пол. Он прислонился спиной к стене, чувствуя, как внутри него что-то меняется. Мир Дзенинов был серым, жестким и мужским миром силы. А здесь, в лучах полуденного солнца и пения птиц, была эта странная девчонка, которая ждала его возвращения целых полгода.       Он закрыл глаза, слушая удаляющийся топот её ног, и впервые за долгое время его лицо не исказила гримаса злобы.       Он просто ждал.       Юки вернулась быстро. Её корзинка была набита доверху, а сама она, казалось, светилась изнутри, довольная тем, что ей удалось стащить столько припасов. Она ловко расстелила на утоптанной земле небольшой плед — жест, который показался Тоджи до странности домашним и неуместным в этом сарае.       Из корзинки на свет появились две ещё теплые, пушистые булочки, сочные красные яблоки, свежие овощи и внушительный кусок ветчины, от аромата которой у Тоджи снова свело желудок. В дополнение к этому пиршеству на плед опустился уже знакомый глиняный кувшинчик с молоком.       На этот раз Тоджи не набрасывался на еду как голодный зверь. Он жевал неторопливо, смакуя каждый кусок, и исподлобья разглядывал... кого? Подружку? Само это слово казалось ему каким-то неправильным, липким. Он непроизвольно фыркнул, погруженный в свои мысли.       Юки тут же подняла на него глаза, подозрительно прищурившись.       — Чего это ты фырчишь? — спросила она, замирая с куском булки в руке.       — Я не фырчу, — тут же пошёл в защиту Тоджи, мгновенно выпрямив спину и принимая свой обычный отчужденный вид.       — Неужели ты и вправду не понял, что я девочка? — озорно спросила Юки, подаваясь вперёд и наклоняясь к нему почти вплотную.       Тоджи дернулся назад, не ожидая такой близости, и с глухим стуком ударился затылком о бревенчатую стену сарая. Зашипев от неожиданной боли, он принялся тереть ушибленное место и недовольно буркнул:       — А как я должен был понять? У тебя короткие волосы, имя дурацкое, и ты была одета как пацан.       Юки заливисто рассмеялась и снова стукнула его кулачком. Тоджи пришлось теперь тереть еще и плечо. "Что за идиотская привычка?" — пронеслось у него в голове, но странно — это не вызывало у него желания ударить в ответ.       — Эй! Я вообще-то красотка, ты должен был сразу это понять! — она шутливо задрала нос, поправляя выбившиеся черные пряди. — К твоему сведению, дурень, как ещё одеваться зимой, да ещё и для работы? Явно не в платье. В нём по сугробам не набегаешься, да и козы вряд ли оценят. И имя у меня хорошее!       Она снова улыбнулась, и Тоджи поймал себя на том, что смотрит на её тонкие запястья и на то, как солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в крыше, играет на её лице. Она была права, в ней не было ни капли мужественности. Была лишь легкость, которой он никогда не знал.       — Рассказывай давай, — Юки уселась поудобнее, поджав ноги под серый сарафан. — Где ты пропадал полгода? Ты весь в каких-то новых отметинах. Тебя что, в этом твоем хозяйском доме совсем не берегут?       Тоджи замер, ощущая, как под кимоно чешутся заживающие рубцы. Он посмотрел на неё, простую, искреннюю, пахнущую хлебом и летом, и вдруг почувствовал, как тяжело ему нести правду своего мира в этот дряной сарай.       — Тренировался, — коротко бросил он, отводя взгляд к кувшину с молоком. — В клане... в семье Дзенин не принято жалеть тех, кто должен быть сильным.       — Должен быть сильным? — Юки фыркнула, вынув травинку из корзины и накручивая её на палец. — Мой папа говорит, что по-настоящему сильный тот, кто может защитить других, а не тот, кто набивает кулаки о чужие рёбра. Тебя там хоть любят?       Тоджи промолчал. Слово “любовь” после смерти Саёри стало для него синонимом слабости, за которую приходится платить кровью. Но здесь, глядя на Юки, он вдруг подумал, что, возможно, он вернулся на эту ферму не по приказу Наобито, а по своему собственному, скрытому желанию, чтобы снова почувствовать себя просто человеком, а не чертовой мартышкой.       Они посидели ещё немного, говоря о всякой чепухе: Юки рассказывала о капризных козах и о том, как сладко пахнет скошенная на солнце трава, а Тоджи просто слушал, впитывая её голос как нечто нереальное. Когда Юки поднялась, сказав, что ей нужно вернуться к работе, Тоджи не захотелось возвращаться в поместье так быстро. Это место, пропитанное солнцем и запахом свободы, тянуло его к себе.       Он пошёл за ней. Они миновали золотистое поле и вышли к небольшим загонам, где лениво топтались козы. Юки привычно подхватила тяжелые вилы и принялась ловко ровнять стога свежескошенной травы, продолжая болтать. Тоджи, облокотившись на грубо сколоченный забор, молча наблюдал за её отточенными движениями. На мгновение ему показалось, что мир может быть просто таким — тихим и понятным.       — Что это я вижу? — раздался позади насмешливый, ледяной голос.       Тоджи резко обернулся, всё его тело мгновенно превратилось в натянутую струну. В паре метров от них, небрежно прислонившись к дереву, стоял Джиничи. Он презрительно оглядел Тоджи, задерживаясь на его испачканном кимоно, а затем скользнул сальным, колючим взглядом по Юки.       — Мартышка нашла себе подружку? — продолжил он, кривя губы в усмешке. — В поместье будут рады узнать, что ты пропадаешь на ферме из-за этой…       Договорить он не успел. Тоджи ринулся вперёд, ведомый слепой, первобытной яростью. Он замахнулся для удара, вкладывая в него всю ненависть последних лет, но Джиничи был старше на шесть лет и на голову выше. В свои восемнадцать он уже был полноценным магом, чьё тело подпитывала проклятая энергия. Он ловко увернулся от выпада мальчика и с жестокой точностью пнул его в голень.       Тоджи рухнул на колени, но тут же попытался вцепиться Джиничи в пояс. Тот лишь хладнокровно рассмеялся, нанося удар сверху вниз прямо по голове. Разница в весовых категориях была чудовищной. Джиничи двигался с легкостью, недоступной обычному человеку, и его удары были усилены энергией, от которой воздух вокруг него вибрировал.       Тоджи пропускал удар за ударом: в плечо, в скулу, в ребра. Он был быстрее любого сверстника, но против тренированного настоящего Дзенина он казался лишь отчаянным щенком.       Наконец Джиничи заломил Тоджи руку за спину, придавливая его лицом к забору. Из губ мальчика вырвался короткий, болезненный вздох.       — Ты забыл своё место, мусор, — прошипел Джиничи ему в ухо. — Напомнить тебе, кто ты…       Внезапно раздался звонкий крик, а следом — яростное шипение самого Джиничи. Юки, подбежав сзади, наотмашь замахнулась тяжелым черенком вил. Дерево с глухим стуком врезалось Джиничи прямо в затылок. От неожиданности и боли тот выпустил Тоджи, хватаясь за голову.       Тоджи не терял ни секунды. Он мгновенно вывернулся и со всей силы пнул Джиничи в живот, заставив того повалиться в траву. Старший Дзенин скорчился, заходясь в проклятиях, его лицо покраснело от унижения и ярости.       Сердце в груди Тоджи грохотало, заглушая все звуки. В голове билась лишь одна, пугающе ясная мысль: “Он убьёт её”. Для Дзенинов жизнь какой-то девчонки с фермы стоила меньше, чем та же коза.       Он перепрыгнул через корчащееся тело Джиничи, схватил шокированную, бледную Юки за руку и побежал. Они неслись через поле, не разбирая дороги, пока не добежали до их сарая. Тоджи затащил её внутрь и с грохотом запер дверь на засов.       Резко отпустив её руку, он закричал, срывая голос:       — Зачем ты это сделала?!       Юки отшатнулась, в её больших карих глазах стояли слезы, а губы дрожали.       — Он… он сделал тебе больно! — выкрикнула она в ответ, сжимая кулачки.       Тоджи в исступлении провел руками по волосам, тяжело и хрипло задыхаясь. Его трясло.       Что делать?       Что делать?       Тоджи ходил туда-сюда по тесному пространству сарая, впиваясь ногтями в ладони. Каждая секунда казалась вечностью — он ждал, что сейчас дверь разлетится в щепки и внутрь войдет разъярённый Джиничи, который не оставит от них живого места.       Он остановился прямо перед Юки, схватив её за плечи. Его взгляд был безумным.       — Слушай меня. Иди к отцу. Прямо сейчас! Скажи, что ты ударила его, и вам нужно бежать. Уходите с фермы. В лес, в город, куда угодно, но сейчас же!       Юки отшатнулась, испуганно мотая головой.       — Но как же… мой дом… папа не поверит…       — Он убьёт тебя! — перебил её Тоджи, почти сорвавшись на рык. — Ты не понимаешь, кто они такие! Он убьёт тебя, а может и твоего отца! Беги!       Он буквально вытолкнул её к задней двери сарая, его руки дрожали. В этот момент Тоджи Дзенин впервые почувствовал не просто ярость, а настоящий, ледяной ужас, не за себя, а за кого-то другого.       Джиничи не пришел. Тоджи прождал целый час, вслушиваясь в каждый шорох за стенами сарая, готовый в любой момент броситься на защиту, но тишина фермы оставалась зловеще нетронутой. В конце концов, осознав, что время вышло, он направился обратно.       Едва он переступил порог поместья, как воздух вокруг него словно заледенел. Наобито стоял прямо в главном холле, преграждая путь. За его спиной, кривясь в торжествующей ухмылке, маячил Джиничи, а рядом застыли ещё несколько магов клана — молчаливые, холодные фигуры, источающие угрозу.       — Ты... паршивый щенок, — Наобито начал медленно сокращать дистанцию. Шаги его эхом отдавались от деревянных стен. — Мало того что ты подружился, — он выплюнул это слово так, словно оно было куском гнили, — с подобной тебе мартышкой, так ещё и лишил нас толковых работников.       Наобито остановился всего в паре шагов, и его тень накрыла мальчика полностью.       — Девчонка с отцом сбежали. Кто в этом виноват? Кто теперь будет работать на полях? А? Скажи мне, Тоджи. Кто понесет наказание?       Тоджи не двигался. Он не пытался оправдываться или бежать. Он лишь исподлобья смотрел на них из-под челки, и в его взгляде не было раскаяния, только выжженная пустота. Он знал правила этого дома: здесь виноват всегда тот, кто слабее.       Наобито презрительно скривил губы и едва заметно махнул рукой отходя назад, словно отдавал приказ убрать мусор.       Маги напали мгновенно. Тяжелые удары посыпались градом, сбивая его с ног. Тоджи рухнул на холодный пол, мгновенно сжавшись в плотный клубок и прикрывая голову предплечьями. Пинки обрушивались со всех сторон, в рёбра, в спину, в бёдра. Кованые подошвы и ноги, усиленные проклятой энергией, дробили кости и разрывали кожу.       Он терпел, до боли сцепив зубы. Во рту быстро появился металлический привкус крови, а перед глазами поплыли красные круги. Но среди этого хаоса боли, среди хруста собственных костей, Тоджи чувствовал странное, почти дикое облегчение. Каждый удар, который он принимал сейчас, был ценой за тот побег.       “Они в безопасности”, — пульсировало в голове в такт ударам. — “Юки и её отец ушли. Они далеко отсюда”.       Эта мысль стала его щитом, более надежным, чем собственные руки. Пусть его тело превращали в кровавое месиво, его дух впервые праздновал победу. Он смог спасти что-то чистое от этой гнили, и за это он был готов заплатить любую цену. Даже если сегодня его сердце перестанет биться на этом пыльном полу.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Тоджи пришёл в себя, лёжа в собственной крови. Холодный пол жадно впитывал тепло его тела, а в ушах всё ещё стоял гул от глухих ударов. Он медленно приподнялся, и каждое движение отзывалось вспышкой агонии, словно его мышцы прошивали раскалёнными иглами. Боль была везде — в сломанных рёбрах, в разбитом лице, в каждом кусочке истерзанной плоти.       Он долго смотрел в тёмный пустой коридор, туда, где скрылись его мучители.       Отражение света на луже крови казалось ему чужим, неправильным. С потрескавшихся, окровавленных губ сорвались едва слышные, хриплые слова:       — Я всех вас нахуй прикончу...       Это не было криком отчаяния. Сухое, ледяное обещание самому себе, скреплённое вкусом меди на языке.       С трудом поднявшись и опираясь на стену, он хромая прошёл к двери, ведущей в сад.       Сумерки уже плотным саваном опустились на землю, и прохладный вечерний ветер коснулся его горящей кожи, принося временное облегчение. Тоджи остановился у старого дерева и запрокинул голову, глядя на толстую, узловатую ветку, черневшую на фоне угасающего неба.       — Что... тоже собираешься это сделать? — раздался позади тихий, ровный голос Наобито. — Повесишь себя подобно матери?       Тоджи не вздрогнул. Он медленно повернул голову, и на его лице, заплывшем от гематом, проступила жуткая, ломаная усмешка. Шрам на губе натянулся.       — Чёрта с два, — выплюнул он вместе с кровью. — С таким телом, даже если я залезу в петлю... скорее всего, это меня даже не убьёт.       Он почувствовал, как мышцы шеи непроизвольно напряглись, подтверждая его слова. Его физиология, лишённая магии, становилась всё более аномальной, плотной, живучей.       — Да и кроме того, — Тоджи полностью обернулся к дяде, выпрямляя избитую спину. — Было бы крайне жаль уйти, не устроив небольшой ад на этой земле...       Наобито смотрел на него свысока, как и всегда, но в полумраке сада его взгляд изменился. Привычное презрение, которое он носил как броню, на мгновение дало трещину. В глубине его зрачков задрожало нечто иное, настороженность. Он смотрел на двенадцатилетнего мальчика, который должен был рыдать или молить о пощаде, но видел перед собой зарождающуюся стихию.       В этом изломанном ребёнке больше не осталось ничего человеческого, что можно было бы сломать. Осталась только воля — чистая, ничем не разбавленная ярость, направленная против всего в этом мире.       Наобито промолчал, но его рука, лежащая на поясе, непроизвольно сжалась. Он впервые осознал, что клан Дзенин, возможно, не дрессирует мартышку, а затачивает клинок, который однажды перережет им всем глотки.