Ворона

Коюки как встрепанный птенец, резкая, крикливая, дерганая. Ее черты совсем не привлекательны, но цену она себе набивает как можно выше. Балуется с детской косметикой и стягивает гольфы совсем не по форме, так неумело изображает из себя свой идеал подражания из модных журналов, покупаемых у станции. Какая там гяру, ее волосы черны как вороново перо, плечи угловаты, коленки костлявы, она ещё такой ребенок. Шумный, гордый, недолюбленный родителями, дети таких не жалуют, Коюки остаётся в стороне. Кто хочет водиться с противной вредной девчонкой, обкусывающей ногти? Коюки визгливо кричит, маячит яркими красками, жаждет приманить хоть чей-то взгляд, хоть чье-то внимание, будь оно вызвано расположением или осуждением, неважно. Всё лучше холодной бездушной пустоты. Воронята умеют только пронзительно каркать, и внутри всё разъедает от бессильной злобы на то, что она не нежное светловолосое дитя, подобное цыпленку, котенку, кому угодно, кто считается милым и пользуется лаской. Всего лишь бестолковый тощий подросток из неблагополучной семьи, с плохими оценками, с неподобающим внешним видом и поведением, без друзей, исчезни она - никто и не заметит. И так и происходит. Коюки знать не знает, убивается ли по ней мать, да и не вспоминается ей дом. Ее смазанное призрачное сознание манят пустые взгляды одноклассников, направленные сквозь нее, как и всегда, неизменно. Зачем она опять оказалась в школе, полной народу, словно это такая злая ирония? Коюки безмолвно кричит, хватаясь за воздух растопыренными прозрачными пальцами. Хотя бы раз, хотя бы на один только миг, она может получить это? Осознанный взгляд ей в лицо? Пусть даже с отторжением и ужасом, плевать, вы по-другому и не умеете, смотрите, смотрите все, на нее, сейчас, ломая шеи, но не отрывая взгляда. Обжигающе теплая, до тошноты нежная, заботливая вспышка цвета яичного желтка мелькает перед ней лишь на миг. Она только сбивает с толку, режет прямо по голым нервам, отупляет ощущения. Коюки в страхе ползет в привычную тьму как слепой котенок. Она всегда была фриком, ей привычнее унижения и грубая сила, она не умеет по-другому, это дарит ей ощущение дома и правильности ещё с той, чужой прошлой жизни. Зачем только зря манить ее тем, что никогда ей не принадлежало, а сейчас и подавно не будет? Зачем заставлять ее наблюдать, как теплый, дышащий, живой человек готов отдать самое дорогое, что только может быть, и даже не её ради, а так, просто? Безумец, шепчет Коюки и окончательно уверяется в том, что лучше взять хоть что-то в свои руки, прежде чем произойдет непоправимое. Она устала играть в эти душераздирающие игры и лучше будет исчезнуть, если до того дойдет, чем продолжать бессмысленные притворства на границе жизни и смерти. А бездна восхищает своей мощью, янтарными отблесками в чуть шершавой пустоте, что почему-то вовсе не холодная наощупь, тьмой, что куда чернее любого вороньего пера. Разломанная, крошащаяся Коюки завороженно ползет к ней прямо в пасть, стирая в кровь худые коленки, только чтобы хотя бы на секунду ощутить ударяющий в виски железный вкус посмертия. Того, что в кои-то принадлежит ей по праву и чем можно упиваться до хриплого бульканья в горле, ещё и ещё, пока наконец не ощутишь экстатической сытости и одобряющего поглаживания по взлохмаченной голове. А ведь если этот чудовищный кот совсем накроет огромной обманчиво пушистой лапой, то от птенца ни косточки не останется. Но она и не против.