It takes two to quickstep.

Дьявол приходит каждую ночь. Он наблюдает со стороны — невидный и неосязаемый — но я чувствую на себе его анализирующий взгляд, и от него мне становится не по себе. Я убираю руки с клавиш. — Почему ты остановился? От голоса отца мне становится ещё более не по себе. — Мне некомфортно играть сейчас. Можно перенести практику? Дьявол глядит пристальнее. — Нельзя. Продолжай играть. Я тяжело вздыхаю, мои пальцы вновь касаются пианино. От звуков болит голова. Я словно слышу свои же прикосновения к клавишам, от этого суставы ещё больше ноют. Сбивчивое дыхание мешает ритму мелодии, накладывается на него так, что я не могу сосредоточиться на нотном листе перед собой. Я успокаиваю себя, закрываю глаза на боль, закрываю глаза, чтобы не видеть контрастные цвета клавиш, приглушённые, но яркие цвета комнаты, от которых давно устал. Отец прав. Если я прекращу, я сдамся дьяволу. Я не могу это сделать. Как бы пристально он ни смотрел на меня, ему не переглядеть. Он думает, что я не вытерплю его взгляда, но я терпел куда больше, чем это. Возможно я не сильнее его, но я в праве иметь контроль над теми частичками свободы, что у меня до сих пор есть. И я буду отстаивать это право до последнего, игнорируя его присутствие, не соглашаясь ни на какие махинации, которые он мне предложит для своих корыстных целей. Я не теряю контроль, он продолжает смотреть, но я не сбиваюсь, не нажимаю неверных клавиш. Моя игра идеальна, пусть и не имеет души. А если не имеет души, то для дьявола я плохая цель. Но даже когда отец объявляет окончание практики, дьявол идёт за мной аккуратными шагами. — Тебе так нравится в этом жить? — слышу я позади себя. В ответ просто киваю. У дьявола волосы цвета огня и веснушчатое лицо. Он выглядит как человек; я мог видеть его в толпе, проходить мимо него на улице, но моему глазу не за что было бы зацепиться. Он кажется слишком обычным для того, чтобы быть дьяволом. Но это, наверное, лишь способствует исполнению его плана.

***

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, ведь тишина между нами становится слишком тяжёлой. Моё имя он в любом случае знает. — Акито, — он протягивает руку в приветственном жесте. Я не ведусь, не отвечаю. Он смеётся.

***

Я запираю дверь в свою комнату, чтобы не дать дьяволу достаточно времени успеть войти, хотя он как всегда уже ждёт меня тут. Смотрю вниз, чтобы не пересечься с ним взглядом, и почти по памяти иду до письменного стола. Просторная комната однозначно мала для нас двоих. Я продолжаю начатые сегодня ранее домашние задания, но при всей моей попытке сконцентрироваться, мысли всё равно возвращаются к практически физически ощущаемому взгляду дьявола на мне. Наверное это из-за усталости. Если я пойду спать сейчас, я смогу отдохнуть, но завтра придётся отчитываться за несделанные домашние задания. Я кладу голову на стол и зажмуриваю глаза. Думать про завтра не очень хочется, независимо от того, сделаю я задания или нет. Мне не хватает сил. И за этим дьявол молча наблюдает без попыток вмешаться. — Что тебе снова нужно от меня? — риторически спрашиваю его я, но на это сил тоже не особо хватает. У дьявола хватает. Он подходит ещё ближе; я открываю глаза, рассматривая его силуэт, возвышающийся надо мной. Он не выглядит опасным, его брови нахмурены, но поза как всегда свободная и уверенная. Тщательно что-то высмотрев в моём лице, Акито делает вывод: — Ты устал. — Это не ответ. У меня не получается улыбнуться, хотя это же как будто должно было быть шуткой, это должно было прозвучать с иронией, пусть я и действительно устал. Он молчит, от чего мне становится не по себе. Тишина длится, пока я не решаюсь сказать вновь то, что говорю каждую ночь: — Уходи. Я снова закрываю глаза. — Почему я должен уйти? — Не знаю. У меня всё равно нет души, тебе нечего отнимать. — Я думаю, что есть. Я не чувствую, что есть. Он единственный, кому так кажется. Он единственный, кто видит меня кем-то с душой. Но он дьявол, а дьявол не может быть прав. Ведь если бы у меня была душа, разве я мог бы жить так, как живу? Разве я смог бы взять и с утра до ночи вытерпеть то, что терплю каждый день? В дьяволе, наверное, больше души, чем во мне. — Если я уйду, ты не станешь менее уставшим. Если он уйдёт, я не стану менее уставшим. Я действительно устал. От усталости и бессилия хочется плакать, но я сдерживаю себя, ведь привык к этому; со мной же так можно поступать, мне можно так жить. Если я так живу, значит мне так суждено, и никакой проблемы в этом нет. Акито заведёт меня во тьму, ещё темнее той, в которой обычно нахожусь я. Он не кажется опасным, но он опасен. Пускай он почти такой же как я, пускай он видит во мне душу. Я не справляюсь. Не могу терпеть свою жизнь, проглатывать все свои эмоции каждый раз, когда хочется убежать, не могу сидеть за пианино с ровной спиной и серьёзным видом. Появление дьявола сделало только хуже. Я снова смотрю на него. До него было просто. Тяжело, но просто. Он так же смотрит на меня, он никогда вообще не сводит с меня глаз, и наверное ему жаль меня, потому что в том состоянии, в котором я нахожусь сейчас, я слишком жалкий, чтобы иметь уважение ко мне. Если бы отец увидел меня, наверное выгнал бы из дома, либо назначил бы дополнительную практику, сказал учиться контролировать чувства, ведь я умел так хорошо делать это раньше, а ещё он это умеет и мои браться умеют. Если бы дьявол пришёл в их жизнь, я бы посмотрел, как закипело их хладнокровие.

***

Я закрываю крышку пианино. — Почему ты постоянно приходишь ко мне? Есть небольшой страх, что отец, только покинувший зал, услышит наш разговор и решит проверить источник звука. Но я не виноват в появлении дьявола, так что и бояться мне нечего. Наверное. — Я хочу помочь тебе. Спасти тебя. — Меня не от чего спасать. — Не от чего? Я сажусь на скамейку. Делаю вид, что тщательно рассматриваю своё отражение в поверхности пианино и не слушаю слов Акито. — Ты слишком несчастен, чтобы тебя было не от чего спасать. Невольно ёрзаю на скамейке. — Я сам выбрал так жить. — То, что ты “выбрал”, не похоже на жизнь. В груди становится тяжело, когда я не нахожу, чем ему возразить. Для Акито это, конечно, аргумент. Он садится рядом со мной на скамейке, своей спиной к моей спине. — Как бы мне ни хотелось проигнорировать твоё упрямство, я смогу помочь тебе только если ты сам этого захочешь. — Я не хочу. — Хорошо подумай над этим.

***

— Ты правда выглядишь очень уставшим, — повторяет Акито. Я молча киваю. — Ты наконец-то признал это. Он победно улыбается и предлагает мне отдохнуть. — Я достаточно отдыхал. — достаточно? Я достаточно отдыхал? Ну да. Столько, сколько надо, значит достаточно. Акито непринуждённо садится на стол возле меня. Он загораживает яркий свет лампы, из-за чего я понимаю, насколько этот свет раздражает мои глаза. Я думаю наконец-то оторвать свою голову от поверхности стола, когда рука дьявола останавливает меня, оказываясь в моих волосах. Я замираю, когда он проводит по ним, потом проводит ещё раз, и ещё, и ещё; он успокаивает меня, заставляет мой напряжённый мозг наконец-то расслабиться. Акито ерошит мои волосы, но делает это так легко и изящно, что это его действие не раздражает меня. Я действительно немного расслабляюсь, но от этого вся моя накопившаяся усталость даёт о себе знать, оставляя в моей голове лишь одну мысль: — Я хочу спать. — Тогда иди. — Домашнее задание, — напоминаю я. На самом деле, в большей степени себе. — Какое домашнее задание? Акито усмехается, и это выглядит забавно. Я тоже невольно улыбаюсь. Он дьявол, абсолютное зло: конечно он будет призывать наплевательски относиться к домашнему заданию. Он убирает руку, на что я разочарованно вздыхаю. Зачем он появился в моей жизни? Всё было так однообразно и предсказуемо до его появления. До его появления было проще делать то, что я делал каждый день, было проще терпеть. А ещё было проще готовиться ко сну и проще засыпать, ведь я знал, что всё сделано, и мне не надо беспокоиться о последствиях. А он постоянно создаёт такие условия, чтобы мне приходилось о них думать. Хотя это же я согласился на идею пойти спать. Я стараюсь отложить эти мысли подальше в моё подсознание, когда ложусь в кровать. Но он стоит надо мной, и будет всю ночь смотреть, как я сплю, будет приносить мне кошмары и занимать мозг собой, и домашним заданием, которое я не сделал, и практикой на пианино, которой я буду заниматься завтра, независимо от того, насколько буду морально готов. Я боюсь таких мыслей, но усталость берёт верх. До появления дьявола она, однако, никогда не брала верх. Так мало было изматывающих вещей, но сейчас каждый мой шаг кажется изматывающим. Я никогда не выглядел уставшим, но с появлением Акито появились и мешки под глазами, и сонливость, и усилилась боль, которую я раньше умел не чувствовать. Просыпаться по утрам это всегда самое трудное: в голове каша, а конечности болят от неестественной позы во время сна. Вне одеяла холодно, поэтому я всё ещё тщательно заворачиваюсь в него, когда сажусь на кровати, чтобы осмотреть комнату. Дьявола нет, наверное он ушёл спать куда-то, откуда он пришёл, ведь ему тоже надо когда-то спать. Сегодня меня ждёт выговор от учителей и возможно звонок от них же моему отцу, а после — дополнительный час практики каждый день, либо запрет видеться с Тэнмами весь следующий месяц, либо конфискация телефона на неопределенный срок. Это не лучшие перспективы, однако я всё равно как-то нахожу силы встать с кровати. На кухне отец читает книгу за чашкой кофе. Я стараюсь не смотреть на него, когда захожу в помещение, ведь мысли о разговоре с дьяволом заставляют меня чувствовать вину перед отцом, пусть я и не знаю, за что. Я засыпаю кофе и наливаю воду в кофеварку, ведь отец никогда не учитывает тот факт, что я иду пить кофе сразу после него, и всегда делает достаточно только на его (невероятно маленькую, на самом деле) кофейную чашку. Мне стоило остаться вчера подольше и доделать задания. Я бы спал куда меньше, чем спал в итоге, но ведь мой конечный выбор и не сделал меня бодрее. Кофе варится долго, однако это делает этот процесс самым спокойным из всего моего дня. В школе тоже относительно спокойно, но после неё начинаются бесконечные практики, на которых меня метафорически душат, поэтому в груди в течение дня скапливается густое чувство ужаса перед грядущим. Я к этому привык. Музыка это здорово, это красиво; я возможно никогда не смогу играть на пианино так же, как мой отец, но я своими стараниями попытаюсь приблизиться к его результату, как бы трудно ни было. Это и правда тяжело, тяжело иметь талант, который надо постоянно развивать, жертвуя порой чем-то другим. Я не могу контролировать чувство ужаса, потому что оно просто есть, что бы я ни делал, оно есть. Но оно не является частью моих искренних чувств, моего искреннего желания стать как отец. Я верю, что я этого хочу. Ведь разве правильно просто закапывать талант в землю из-за какой-то усталости, когда ты живёшь в семье потомственных пианистов-виртуозов? Мне может быть плохо, но я также могу не обращать на это внимание, ведь это пройдёт. Я пойду спать — и тогда я не буду чувствовать, как мне плохо, я буду ждать, пока заварится кофе — и тогда я не буду чувствовать, как мне плохо. Для достижения цели нужно чем-то жертвовать. Я жертвую ощущением комфорта, безопасности, спокойствия. Цукаса сказал, что моя музыка потеряла душу. Это так, ведь я жертвую душой. Поэтому у меня её нет. Поэтому Акито ищет не там. Но под его взглядом у меня не всегда получается игнорировать боль. То, к чему я, казалось, стал давно чёрств, я начал переживать вновь в полной мере, как в детстве, когда я ещё не научился игнорировать свои чувства. Я наливаю кофе из кофейника в кружку, что резко возвращает меня к реальности. Самый спокойный момент моего дня закончился неспокойно. Я слежу, чтобы кофе не вылился из кружки, когда несу её в свою комнату. За столом в комнате я вновь чувствую желание положить на него голову, как делал вчера, но знаю, что если это сделаю, то почти сразу усну. Ведь я правда устал. Чувство ужаса привычно появляется в груди, но теперь оно как будто настойчивее и ещё тяжелее. Я стараюсь утопить его в кофе, но ком в горле мешает пить. Я хочу вернуться на кухню и снова заварить кофе. Снова получить несколько минут спокойствия, пока работает кофеварка. Я могу убедить себя в том, что боли нет, но это не прекратит её. Я буду чувствовать её и вновь винить в ней дьявола, мол, это из-за него. Но я чувствую боль всегда, она стала неотъемлемой частью меня, она всегда есть в глубине моего сознания, куда я так усердно пытаюсь её запрятать. Я не хочу так. Я не хочу терпеть боль. Я не хочу терпеть ещё одно сегодня. Эти мысли появляются у меня каждое утро, только до определённого момента у меня не было дьявола, способного исполнить моё импульсивное желание. Почему из всех, кто есть вокруг меня, он один указывает на боль, но никогда не причиняет? Я пью кофе, игнорируя ком в горле. Горький напиток помогает не замечать появившуюся во рту горечь. Но письменный стол передо мной начинает плыть, и с этим я не могу ничего сделать. Акито всегда интересуется моим состоянием. Он убеждает меня отдыхать. Он видит, как я устаю, и тогда он хмурит брови, ведь ему это не нравится. Он хочет помочь мне. Он говорит, что хочет помочь, а мне такого никогда не говорили. Продолжаю пить с закрытыми глазами, ведь картинка в них становится слишком размытой. — Акито. Ставлю кружку на стол, вновь ощущая взгляд дьявола. Кажется, я даже удивлён, что позвать его правда получилось. — Ты будто и не отдохнул, — он кладёт руку на моё плечо. Непривычно. — Это правда так важно тебе? — Да. — Почему? Акито делает долгую паузу. — Зачем мне сонная, уставшая от всего в этом мире душа? Мне не нужна такая. Это забавное оправдание. Я не смеюсь. Я снимаю руку Акито с моего плеча, чтобы встать и обнять его. Внезапно для меня, он сразу обнимает меня в ответ. Я чувствую, как щипет глаза. Я стараюсь сморгнуть слёзы, но они продолжают появляться. Наконец, я даю себе не сдерживаться. Я не могу рыдать громко, чтобы отец не услышал, но позволяю себе выпустить эмоции. — Забери меня отсюда, — тихо прошу я Акито. Пускай он заберёт меня. Пускай спасёт. Своей рукой он легонько проводит по моей спине. Хочется в ответ на этот жест сделать усилие и утихомирить поток негативных эмоций, но слёз будто становится ещё больше. — Конечно заберу, — Акито вторит громкость моего голоса.

***

— Ты долго будешь тут лежать? Голос Акито вырывает меня из полудрёма, в который я еле попал. Я ещё больше подтягиваю колени к груди. Я только умудрился успокоиться и почти заснуть, теперь придётся начинать сначала. На полу холодно и неудобно, но я смогу вытерпеть несколько часов. — До утра. — Ты глупый. С высоты моей кровати Акито легко говорить. Однако я правда глупый. Поэтому сегодня буду спать на полу. Возможно это поможет не быть таким глупым в будущем. Сердце снова кажется тяжёлым, оно тянет меня к полу. Я хочу наконец-то уснуть и забыть это чувство. Оно гложет до костей. — Зачем ты делаешь себе ещё больнее? От того, что ты лежишь на полу, твой отец не будет относиться к тебе лучше. — Мне будет лучше. — Каким образом? Я не знаю. Я закрываю глаза. Сердце громко колотится в висках. Мне будет лучше, если мне будет хуже. Я не смогу объяснить это дьяволу. А завтра ещё один день. Точно такой же, как сегодня. В такой же степени не имеющий смысла, зато угнетающий и изнуряющий. Я бы мог вечность пролежать на холодном полу своей комнаты, пока не исчезну, лишь бы не ещё один такой же день. — Ты хочешь исчезнуть? Иногда мне кажется, что Акито может читать мои мысли. — Я не знаю. Я снова не знаю. Ну а что он сделает, если хочу? Исполнит? — Я хочу спать. Это я знаю. Я складываю руки вместе и кладу под голову. Как будто взаправду сейчас усну. — Тогда иди. — Ты мешаешь. Акито вздыхает. — Тоя ... Я поднимаю глаза на него. — Из всего, что может мешать тебе спать, больше всего мешаю я? Он хлопает рукой по своей ноге, после наклоняется, чтобы помочь мне приподняться и положить мою голову себе на колени. Так правда лучше, чем на полу. Я стараюсь устроиться удобнее, чтобы не упасть. Теперь я не так сильно чувствую гуляющий по кафелю сквозняк. Но чувство холода внутри остаётся. От него я тоже мёрзну. — Я хочу не быть разочарованием. Акито выводит руками круги на моей спине. От этого становится немного теплее. — Не хочу расстраивать тебя, но для твоего отца ты всегда будешь разочарованием. Что бы ты ни делал. — Неправда. — Правда. Он всегда найдёт, в чём разочароваться. Это же то, что он делает на протяжении всей твоей жизни. Акито проводит по моей щеке тыльной стороной ладони. — Когда у тебя что-то не получается, он разочаровывается в твоей неудаче. Когда у тебя всё получается, он разочаровывается в том, что у тебя получилось не сразу. Тебе просто нужно это понять. Дьявол делает мне теплее и холоднее одновременно. Сердце ещё тяжелеет. Но опровергнуть слова Акито я не могу. — Но даже когда он доволен тобой, разве это стоит того, через что ты проходил, чтобы добиться этого? Я пожимаю плечами. Для меня этого вопроса никогда не существовало. — Он требует от тебя быть идеальным. Но ты далёк от идеальности. Разве я пришёл бы к тебе, если бы ты был идеальным? И это нормально — быть неидеальным — просто твой отец не хочет это понимать. — Почему я должен слушать дьявола? — Потому что я хочу помочь тебе выбраться из этого. Ты же хочешь выбраться? — Да. Но не с помощью дьявола. Акито усмехается. — Мы с тобой танцуем вокруг да около. — он снова приобнимает мою спину, — Думай об этом. Для танцев, как правило, нужно двое. Я думаю.

***

Я хочу, чтобы он забрал меня. Я не знаю, насколько серьёзны его слова, но всё равно мысленно благодарю его за то, что он согласился. Его рука переходит вновь к моим волосам, он кладёт мою голову на своё плечо и теперь, как это было вчера, гладит мои волосы. Он словно защищает меня. Надо же, для дьявола мои чувства как будто важнее, чем для моих собственных родителей. И это как будто даже не кажется мне чем-то удивительным; как будто родители долгие годы сами выстраивали такие отношения со мной. Возможно я не прав, и теплота Акито ко мне просто ввела меня в заблуждение, ведь я мысленно согласился на его сделку. Тогда я готов обманываться и дальше. В конце концов, мне нечего терять, объективно нечего. А ещё теплота Акито хотя бы реальна, осязаема. Я в самом деле чувствую её, с какой бы целью он мне её ни давал. Я в кои-то веки вижу, как кому-то не всё равно, вместо холодных клавиш чувствую его спину, вместо жёсткой поверхности стола — его плечо, спокойно принимающее все мои слёзы. (Хотя это возможно его раздражает, он не говорит об этом.) — Прости, что ... — говорить разборчиво сквозь слёзы тяжело, — ... порчу твою рубашку. В ответ Акито смеётся. — Не смейся. Его рука, которая только что гладила мои волосы, теперь обнимает мою талию. — Ты очень смешной. — Правда? Мне никогда не говорили, что я смешной. Скорее, обратное. Я чувствую, как Акито кивает. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Он обхватывает моё лицо руками, приближает к своему и целует мою мокрую щёку. Это длится несколько секунд, я закрываю глаза в этот момент. Он вытирает мои слёзы большими пальцами, затем снова гладит меня по волосам. Я впервые в жизни не терплю. Не заставляю себя. С каждым мгновением возвращаться всё меньше желания. Почему Акито появился в моей жизни? До его появления у меня не было выбора терпеть или не терпеть. До его появления я думал, что боль — это нормально, и что скрывать, когда тебе больно нормально. Настоящие интенции Акито мне, конечно, неизвестны, они могут быть сколь угодно плохими. Но плохими никогда не были интенции моего отца, однако мне всё равно от них плохо. Я больше не хочу об этом думать. Я хочу убежать куда угодно, подальше от моей же жизни. Туда, где нету источников боли. Я нахожу руку Акито, сжимаю её в своей, просто чтобы почувствовать её. Переплетаю наши пальцы. Забери уже мою душу, думаю я. Это же считается за рукопожатие? Он тоже сжимает мою руку крепко, прижимает к своей груди. «Люблю тебя,» — шепчет мне он, «Я тоже тебя люблю,» — отвечаю ему я. В этот момент только он является для меня источником безопасности. Только ему я доверяю. Вопреки тому, что он дьявол. Для танцев нужно двое.