Встреча через триста лет

У Александра из 1667го длинные волнистые волосы, комплексы, размером с гору Монблан, дел невпроворот и любовь к девушке с рыжими волосами (последнее он тщетно пытается скрыть). Александр клянет себя последними словами, двести раз мысленно просит прощения у Людовика и Господа, а после целует мадемуазель де Ноай, пресекая все пути к отступлению. Они остаются вместе, несмотря на все препоны, и это, наверно, можно считать хэппи-эндом. В учебниках по истории об Александре Бонтане написано две строчки, да и те мелким шрифтом внизу страницы (смотрите сноску: королевский камердинер Людовика XIVго прим.ред), а о Рене так и вовсе ни одной. Мир узнает о короле и его любовницах, все остальное остается в тени, и Александру нет никакого дела до следа в вечности. Александр из 2024го носит рубашки с наглухо застегнутым воротом (жабо в XXI веке вышло из моды), преподает в Сорбонне курс по истории Франции (за плечами защищенная кандидатская диссертация и готовящаяся к защите докторская) и потихоньку сходит с ума. Его уважают коллеги, любят студенты (в особенности — студентки), а ректор университета числится в лучших друзьях. Ректора, что иронично, зовут Луи, и Александр не уверен что это — совпадение или насмешка судьбы. По ночам ему снится Версаль 1667го, и он уже не знает — бежать ли к психоаналитику или добровольно объявить себя сумасшедшим. Александр помнит каждую деталь, каждый прожитый день при дворе, и осознание собственного безумия заставляет его уйти с головой в работу. На его лекциях не протолкнуться — слава блестящего рассказчика преследует Александра по пятам, и когда восхищенные студенты шепчут ему: «Вы будто сами там побывали», он горестно кивает — так и есть. Мадемуазель де Ноай снится ему ежедневно, и Александр не уверен хочет ли он прекратить видения, хотя бы и с помощью таблеток. Порой он мечтает оказаться в фильме Мишеля Гондри, где мужчина стирает себе память, но потом видит концовку — ночь на берегу океана в кровати со снова обретенной возлюбленной, и понимает — любой путь приведет его назад к Рене, где бы она ни была. Иногда же, наоборот, Александр думает — вот бы жизни предоставить ему несколько вариантов: словно он Лола из кино Тома Тыквера, которой нужно бежать: от того успеет он или нет, зависит финал — все забудет, закончит жизнь в психушке, получит девушку (вариант, где новоявленная Рене его отвергает, в сценарии жизни отсутствует). Луи вызывает его к себе: «Возьми группу как куратор, очень тебя прошу. Я знаю, что с семинарами ты завязал, но сделай исключение… Перспективные ребята. Воспитай себе достойную смену». И Александр соглашается, одну группу он точно потянет, да и набор академических часов не будет лишним. Он открывает список студентов, и взгляд тут же падает на знакомую до боли фамилию. Мир кружится каруселью. «Так не бывает, — думает Александр, — так просто не бывает». У современной Рене джинсы клеш с дырками на коленках и конечно-кто-бы-сомневался рыжие волосы, завязанные в высокий конский хвост. Пряди вьются, выбиваются из плотной массы непослушными кудрями, лихо спадая на лоб. Рене злится (вспыльчивость осталась неизменной — отмечает Александр), постоянно поправляя прическу торопливым рассерженным жестом. Она — староста группы, и, еще не зайдя в аудиторию, он слышит ее голос: «Месье Бонтан, мы сегодня в полном составе». Толпа студентов вваливается в класс: шумные, радостные, Рене бежит впереди всех — рубашка завязана узлом на животе, на шее бусы в несколько слоев. Юная хипстерша, не хватает подведенных глаз и косячка за ремнем клешей. На парах она сидит с рыженькой Анной Дюбуа — смешливой веснушчатой девушкой, чей брат Лу учится на курс старше (Роган — думает Александр), и постоянно с ней шушукается, вызывая косые неодобрительные взгляды преподавателей. — Вам что-то неясно, мадемуазель? — не выдерживает Александр. — Нет, месье, — Рене вскакивает с места, бусы болтаются по шее туда-сюда, — все понятно. Анна рядом прыскает в кулак. — Тогда о чем я сейчас рассказывал? — хмурится Александр. — О причинах Фронды, месье, — на коже Рене проступают красные пятна. — Очень хорошо, мадемуазель, — кивает он, — тогда, быть может, вы повторите их для аудитории еще раз? — Ммм, — Рене накручивает локон на палец, — все началось с кардинала Мазарини. В 1648 году он арестовывает герцога Бофора, и парижский парламент говорит об ограничении правительственного произвола. Тогда же Анна Австрийская приказывает арестовать главу оппозиции Брусселя. Парламент был крайне недоволен политикой Мазарини, и его действия послужили толчком к восстанию. Анна оказалась забаррикадирована в Пале Рояль… Перед глазами Александра встает испуганный юный Людовик, вцепившийся в его руку точно клещ. Слуховая память услужливо воспроизводит стук, бесконечный глухой стук в каменные стены. — Они сюда не прорвутся, — говорит Анна, ни к кому не обращаясь и обращаясь сразу ко всем, — не бойтесь. Страх проступает в каждом ее слове, завершаясь визгливой нотой в последнем «не бойтесь». Сердце Александра словно подвязывают ледяной шелковой лентой — теперь он несет ответственность и за эту женщину, и за ее сына. — Достаточно, мадемуазель, — прерывает Рене Александр, — садитесь. И, пожалуйста, больше не болтайте на паре. — Да, месье, — шепчет та и пихает в бок закатившуюся от смеха Анну. — Нанетту, — подсказывает ему внутренний голос. Помимо эволюции Роганов в группе есть Катерина, которую роднит с предшественницей любовь к сплетням. Арман находится в параллельной группе — Александр пару раз видит Рене в окружении де Грамонов, хотя в этой версии мироздания они не брат и сестра, а кузены. Впрочем, какая разница? Рене совершенно точно ничего не знает о прошлом, да и откуда, но Александр упорно ищет сходство и находит его во всем — начиная от внешности и жестов, и заканчивая чертами характера. Все перерытые им источники не сохранили изображений юной мадемуазель де Ноай, и тогда Александр вспоминает о портрете де Лафосса, что хранится в Лувре. Один из кураторов музея — его давний знакомый, и Александр невзначай спрашивает Робера о картинах Шарля: не повреждены ли, не отвезли ли их на реставрацию. Тот заверяет, что картины все целы, и висят себе как и раньше, разве что толпы перед ними поменьше, чем перед Моной Лизой. Александр кивает, и едет в музей. Долго стоит перед портретом неизвестной дамы кисти де Лафосса — Рене в костюме Дианы-охотницы насмешливо прищурилась на него со стены. Да, это она, и что-то случится, если привести сюда ее преемницу? Сходство просто поразительное, если не считать прически и одежды. — После зачета. — решает Александр. — Я скажу ей после зачета.

***

— Он горяч, правда? — Катерина крутится перед зеркалом, подводит губы кроваво-красной помадой. — Ты о ком? — Рене оттесняет подругу от трюмо, придирчиво оглядывая некстати проступившие на лице веснушки. — Об Александре, конечно, — декольте Катерины сегодня глубже чем обычно сантиметра на два, и на три больше допустимых приличий, — а то ты не знаешь. Кстати, ты ему явно нравишься, солнышко. Пользуйся. Рене сводит светлые брови к переносице. — Не одобряю таких методов, — от ее слов разит холодом, — я предпочитаю получить зачет за счет мозгов, а не через постель. Тем более, что месье Бонтан не из таких. Это тебе не Хьюз какой-нибудь. — А вот и проверим, — Катерина томно хлопает ресницами, — может, просто девиц в его вкусе не находилось. Билеты я все равно не учила. Рене с сомнением качает головой, но, глядя на Катерину, прячет свою немаленькую грудь под оверсайзную рубашку и распускает волосы, прикрывая кожу. Все билеты она давным-давно запомнила назубок. — Ой, девочки, я так волнуюсь, — Анна влетает в комнату кометой, — а вдруг не сдам? Меня дома убьют! Лу говорит — делай шпоры, а я говорю — так смысл, если я все равно не сумею ими воспользоваться, меня тут же запалят, и… Анна задыхается, захлебнувшись эмоциями. — Мы все сдадим, — твердо говорит Рене, — и, пожалуйста, Кати, пропусти меня вперед. Не хочу идти после твоих попыток соблазнения. — Фи, ты такая скучная и правильная, — морщит носик Катерина, — ну и ладно. После тебя он будет добренький.

***

— Назовите номер билета. — 13ый, — бодро рапортует Рене. — О, — секретарь комиссии, очаровательная застенчивая Луиза, сочувственно улыбается, — не повезло. — Я не суеверна, — смеется Рене, — тем более, что вопрос мне знаком. Луиза желает ей удачи и отпускает готовиться. Не проходит и пятнадцати минут как Рене встает и идет отвечать. Месье Бонтан сегодня хмур как никогда. Он бледен, обычно наглаженная рубашка измята и надулась пузырем на спине, а под глазами залегли бледно-фиолетовые круги, похожие на увядшие тюльпаны — верный признак бессонницы. При виде Рене он вздрагивает, точно видит привидение, и прочищает горло. — Ваш вопрос, мадемуазель? — Внутренняя политика Людовика XIVго, — сообщает Рене, блуждая глазами по залу, интересно, что-то попалось Кати? — Внутренняя политика, — повторяет Александр и вздыхает, — ну, с чего начнете? С покровительства художникам? Или с философских воззрений? — Государство — это я? — цитирует Рене и улыбается. — Да, король старался максимально укрепить свою власть, стремясь к абсолютизму. Он контролировал жизнь каждого своего придворного, начиная кабинетом министров и заканчивая своим камердинером. — И вам, конечно, известно имя камердинера короля? — голос Александра звучит напряженно. — Я всегда хотела спросить, — Рене беспечно машет рукой, — вас назвали в честь него? Он молчит, смотрит на нее, закусив губу и как-то болезненно скривившись, и ей приходит в голову, что слова истолковали превратно, посчитали за дешевый флирт. — Простите, месье, — шепчет Рене покаянно, — его звали Александр Бонтан. Извините, я сказала что-то неуместное. — Все в порядке, — в горле разом пересохло, — расскажите лучше о меценатстве. Художники при дворе. — Хорошо, — выдыхает Рене, — Шарль де Лафосс. Что же, он не сомневался, чье имя слетит с ее губ. Милая, ничего не подозревающая Рене. — Я знаю вас, — хочет сказать Александр, — знаю, что вы недолюбливали де Лафосса. Вы считали его зарвавшимся снобом и сплетником (последнее, впрочем, было вам на руку). Знаю, что вы ненавидели позировать для того портрета, и потом жаловались как затекала спина и голова болела от запаха красок. Знаю, как вы переживали из-за казни де Рогана, хотя видит бог, он это заслужил. А теперь вы ничего не помните, да и вы ли это? Другой человек с вашей внешностью и привычками, а я спятивший с ума недопрофессор. Нет, невозможно, немыслимо что-то вам рассказывать. — Очень хорошо, мадемуазель, — говорит он вслух, — перебивая Рене на середине фразы, — вы сдали. Можете идти. Рене замирает, молча смотрит на преподавателя. — Я сдала, месье? — повторяет она рассеянно. — Могу идти? — Да. — он торопливо расписывается в зачетке. — Это все. — Спасибо, — задумчиво тянет Рене и вяло бредет к выходу. На счастливую студентку она явно не похожа. — Ну? — в коридоре к Рене кидаются однокурсники, среди толпы она замечает Лу и Анну. — Сдала? Она кивает. — А чего такая хмурая? — Лу заглядывает ей в глаза. — Радоваться же надо. Собираемся вечером у нас, отметим. — Потом, — Рене хочется поскорее уйти, — вы меня не ждите, ладно? Я сама вас найду. — Чего это с ней? — Арман хватает Анну за руку. — Признавайся, что стряслось? Та лишь недоуменно пожимает плечами.

***

Рене ждет, когда Александр выходит из аудитории и направляется в свой кабинет. Двести раз замявшись по дороге все-таки стучит, моля бога, чтобы кроме Бонтана в кабинете никого не оказалось. Он открывает тут же, словно ждал ее, и обрадовавшись, Рене выпаливает свою истинную причину прихода, хотя за минуту до насочиняла кучу ложных. — Мне показалось, что вас что-то расстроило, я могу чем-то помочь? Александр смотрит на нее задумчиво и нежно, и Рене бодрится — если он сейчас прочитает ей нотацию, то она как-нибудь это переживет, но, по крайней мере, будет знать, что зря волновалась. — Проходите, — Александр отступает в комнату, и Рене, не колеблясь, следует за ним. Кабинет освещает одна лишь настольная лампа, возле которой сиротливо притулилась чашка с чаем. По стенам гуляют лунные блики, в окнах отражается Сена цвета кларета. Пахнет корицей и кардамоном. — Уютно, — думает Рене, — как-то…по-домашнему что ли. На окнах стоят горшки с душистым горошком, по стенам развешаны дипломы и сертификаты, глядя на них Рене осознает насколько умен ее преподаватель. Перечислить все регалии и дня, наверно, не хватит. Александр глядит на нее и вспоминает сотни вечеров, похожих на этот. Тогда камин трещал поленьями, рассыпая искры в темноту, свет свечей отражался в окнах, и они говорили, говорили до бесконечности и никак не могли перестать. — Чаю, мадемуазель? — Александр неспешно направляется к дубовому секретеру в углу комнаты, где, должно быть, хранятся специи. — Если можно, — застенчиво говорит она, — я буду с… — Со сливками и корицей, — Александр даже не оборачивается, — потому что без них чаем впору бочку с порохом начищать. — Откуда вы знаете? — изумляется Рене. — Интуиция, — он ставит перед ней на стол чашку, — пейте, Рене. Имя ласкает слух. Помимо чая Александр ставит на стол тарелку и нарезает на дольки яблоко — крупное, зеленое, с двумя красными отметинами по бокам. Кожура падает кружевным завитком на пол. Вы всегда держите в руке яблоко. Тени прошлого витают вокруг, мешают ему дышать. — Так что случилось, месье? — не сдается Рене. Он усмехается, делает глоток. — Ничего особенного, мадемуазель. Расскажите мне о забастовке. — О чем рассказать? — Рене совершенно сбита с толку. — О забастовке, — Александр задумчиво вертит в руках чашку, — накануне на имя ректора пришла анонимка о готовящемся протесте студентов против большого количества учебных часов с проклятьями в адрес месье Бошана и пожеланиями ему гореть в аду. Рене потрясена. — Я ничего об этом не знаю. Кто-то угрожал ректору? — Именно. В понедельник экзамен по философии, как вы знаете. В письме говорится о его срыве в том случае, если месье Бошан не удовлетворит требования анонимов. Он поручил мне, как другу, в этом разобраться. — Но разве подобные анонимки не поступают каждый год? — пожимает плечами Рене.— Кто-то просто не хочет готовиться. — О, не без этого. — усмехается Александр. — И мы неизменно находили этих людей. Но в прошлые годы никто не осмеливался угрожать семье Бошана. У него маленький сын. И отправитель весьма нелестно о нем отзывается. — Какая мерзость! — вспыхивает Рене. — Он же совсем еще малютка. — Рад, что вы меня понимаете. Поэтому если вы что-то знаете или постараетесь узнать, то очень меня выручите. — О! — только и говорит Рене. — Да, разумеется. Вы можете на меня рассчитывать. — Я ни в коем случае не прошу вас шпионить за однокурсниками, — тут же поясняет Александр, — это исключительно на добровольных началах. — Ну конечно, — Рене смотрит на него с удивлением, — разве может быть иначе? По лицу Александра пробегает судорога. — Доброй ночи, мадемуазель, — говорит он, — и спасибо за…сотрудничество. Они одновременно подходят к двери. В сгустившейся полутьме Рене ловит себя на том, что хочет прижаться к Александру, заглянуть в темные глаза цвета спелого ореха, так похожие на начищенные фарфоровые блюдца, и поцеловать его. Просто так, ничего не объясняя и ни о чем не думая. Как будто это самая правильная вещь на свете. Она не успевает отрефлексировать свои чувства — Александр открывает дверь. — Доброй ночи, месье, — она подумает обо всем позже. Выйдя из здания университета Рене с удивлением замечает Армана. Тот напряженно наблюдает за парадным входом. При виде Рене он вздрагивает и пытается скрыться за кустами, но она окликает его, и он нехотя выходит на свет. — Что ты здесь делаешь? — Рене смотрит на друга с подозрением. — Разве вы не договорились отмечать у Лу? — Все и отмечают, — в руке Армана Рене замечает свернутую записку, — я приду чуть позже. — Что это у тебя? — Рене кивает на записку.— Любовное послание? — Ммм, — неопределенно тянет Арман, — да так, конспект… — Конспект? — от возмущения у нее перехватывает дыхание. — Боже мой, Арман. Ректор получает анонимки с угрозами, а ты поздно вечером слоняешься у главного корпуса с непонятными бумагами и еще врешь мне? Клянусь, что тебя не выдам, но хотя бы не ври! — Ладно, — Арман вздыхает, — это для Луизы. — Для секретарши Бошана? — недоверчиво уточняет Рене. — С чего бы? — Можешь посмотреть, — Арман покрывается румянцем, — это глупость, конечно… Мы хотели ее подбодрить с ребятами. Ну, она одинока и всякое такое… Решили прислать ей пару посланий. Это была идея Катерины, не моя. — Ну вы и козлы! — Рене передергивает. — Оставьте Луизу в покое. А это отдай сюда. — Она требовательно протягивает руку. — Давай. Обещаю, что не буду читать. Со вздохом Арман отдает записку и Рене тут же рвет ее на мелкие клочки. Ее трясет. Бедная добрая Луиза.

***

В комнате у Лу шумно и накурено. Часть однокурсников полулежит на диване возле кальяна, вторая самозабвенно курит на тесном балкончике. Рене втискивается между Анной и уже изрядно подвыпившей Кати. — Деевочки, — тянет та, — попробуйте новый коктейль от Филиппа. Рене вздыхает. Филипп Лоррен — тот еще экспериментатор. После его последнего изобретения пришлось пропустить не одну пару — половину курса дружно тошнило весь день. Сам Филипп был вызван на ковер к ректору Бошану и получил порядочный нагоняй. Его это ничуть не смутило, на следующий же день он закатил вечеринку с новыми напитками от шефа. Рядом с Лорреном вечно крутился его парень, по иронии судьбы тоже Филипп. Для различия парней между собой второго наградили прозвищем «шевалье». — Сладкая парочка тоже здесь? — вяло интересуется Рене, имея ввиду Филиппов. — Где-то в подсобке, — хмыкает Кати, — не хочешь присоединиться? Рене краснеет. Кати любит подкалывать ее, напоминая о ее экспериментах на первом курсе. Ну да, ну да, Рене хотелось чего-то эдакого, и как любая юная француженка она не видела ничего зазорного в ménage à trois, где участниками помимо нее стали как раз Филиппы и, чуть позже, Кати. Но за первым курсом последовал второй, Рене поумнела, взялась за учебники, и возвращаться к подобным развлечениям ей претило. Филиппы, впрочем, не настаивали, хотя и давали понять, что в любой момент ждут ее с распростертыми объятиями. — Как зачет? — спрашивает Рене у Кати. — Нарисовал «11» будто сделал одолжение, — Кати облизала коктейльную вишенку и уставилась на Рене, — я, видимо, не во вкусе нашего месье. Ну а ты? Поблагодарила за хорошую отметку, а? — Что ты несешь? — кровь ударяет ей в голову. — Да шучу я, — Кати примирительно гладит ее по руке, — в сотый раз повторяю — Бонтан к тебе неровно дышит. Нужно быть совсем слепой, чтобы этого не заметить. — А где Лу? — перебивает ее Рене раздраженно. — Уединился с Франсуазой, — встревает Анна, — помнишь ту брюнетку с курса по философии? Уже час как не показывались. Ты бы проверила на балконе. Рене кивает, оставаться в компании пьяной Кати ей явно не хочется. Дверь на балкон полуоткрыта, и не успевает Рене заглянуть туда, как слышит приглушенный шепот Франсуазы. — Завтра же нужно забрать сына Бошана из сада. Няньку я задержу, а ты не мешкай. Скажешь, что его отец послал тебя. У Рене перехватывает дыхание. Трясущимися руками она достает телефон, включает режим диктофона и придвигается плотнее к балконной двери. — Фрэн, ты с ума сошла, — это голос Лу, — идти на подобное — статья, ты сама прекрасно понимаешь. — Не ты ли мне говорил, что готов на все ради меня? — капризно возражает Франсуаза. — А теперь даешь задний ход? — Нет-нет, что ты, — Лу явно паникует, — просто не слишком ли это…все это. — Я не сдам экзамен, дурья ты башка! — шипит Франсуаза, — и тогда мне придется забрать документы и носа не казать из своего 18го округа. Отец так и вовсе грозился отвезти меня к бабке в Лилль, и что тогда? Я не хочу тухнуть в Лилле! — Я…я не отказываюсь, — умоляет Лу, — но вряд ли Луи пойдет со мной. Да и не отдаст мне никто ребенка. Рене выключает диктофон. Она услышала достаточно. Осталось предупредить месье Бонтана. О том, что лучше известить Бошана она как-то не подумала, но ведь он и не знал, что Александр попросил ее о помощи. С трудом пробившись сквозь толпу пьяных студентов Рене выскочила на лестничную клетку. Номер Александра отыскался спустя пару минут. — У меня есть информация, месье, — торопливо зашептала она в трубку, когда услышала сонное «алло», — и это очень срочно. — Встречаемся у памятника Мишелю Монтеню через полчаса, — отозвался Александр. — Сможете? — Хоть через пять минут, — отвечает Рене не задумываясь, и выбегает в ночную прохладу.

***

На улице зябко. Рене жалеет, что не захватила куртку — у нее зуб на зуб не попадает. — Мадемуазель? — Александр появляется из-за памятника, ему хватает секунды, чтобы оценить ситуацию. — Возьмите мой пиджак. Не слушая робкие протесты, он накидывает ткань ей на плечи, и Рене сбивчиво его благодарит. — Может, расположимся в кафе? — предлагает Александр, — здесь одно неподалеку, «Мельница». Все там и расскажете. В тот же момент на улице появляются Лу и Франсуаза, и Рене хватает Александра за рукав придушенно воскликнув: «Прячьтесь скорее!» — Вы что, вы совсем? — отбивается он, но все же ныряет вслед за ней в ближайший переулок. — Не хочу, чтобы они нас видели, — поясняет Рене. — Они — это кто? — уточняет Александр. — Потенциальные похитители маленького Луи Бошана, — выпаливает Рене, — мне удалось подслушать и записать их разговор. — Да вы прирожденная шпионка, — по лицу Александра вновь пробегает судорога, — совсем не изменились…ничего не изменилось. Снова Роган и Монтеспан, боже. — О чем вы, месье? — Рене доверчиво смотрит на него, и внутри Александра все переворачивается. — Пойдемте в кафе, — говорит он, — пора все вам рассказать.

***

Они усаживаются за столик около окна, Александр заказывает, ну конечно, чай — без всего для себя и с ванилью для нее. — Прежде чем начать, — он прочищает горло, — позвольте спросить: ваша мать умерла? Рене вздрагивает. — Да. Ковид. — Мои соболезнования. — Александр некоторое время молчит, подбирая слова, — ваше поступление в университет произошло благодаря дяде? — Что вы имеете ввиду? — резко отвечает Рене. — Мне известно, что ваш дядя, Жан -Рене де Ноай, убедил приемную комиссию в необходимости вашего поступления несмотря на низкие баллы в аттестате по французскому языку. — Вы не опоздали со своими знаниями? — Рене излучает презрение. — Прошло два года с момента моего поступления. Если вы подобным образом хотите меня запугать, то… — Я не желаю вас запугивать, — вздыхает Александр, — я пытаюсь вам объяснить, что история повторяется. Скажите, перед тем как узнать о попытке похищения сына месье Бошана, не попадался ли вам месье де Грамон с письмом, адресованным секретарю ректора? — Вы подслушивали? — восклицает Рене растерянно. — Да нет же. Вы порвали то письмо? — Порвала. — кивает Рене. — Это вопрос доверия, если не знаете. — Я знаю о нем слишком много. — усмехается Александр. — Что если я вам скажу, что все это уже было? Похищение, смерть вашей матери от болезни, ваше участие в расследовании, даже ваше попадание в Верс… я хотел сказать — на обучение благодаря дяде. Только не сейчас, а очень-очень давно? — Насколько давно? — тихо спрашивает Рене. — Более трехсот лет назад. — Вы спятили, месье? — О, это тот вопрос, который я задаю себе каждый день. — Александр грустно улыбается. — Может и так. Но я помню каждый день, прожитый в Версале. И еще есть портрет, Рене. Ваш портрет, написанный де Лафоссом, что висит сейчас в Лувре. Вы можете взглянуть на него, если хотите. Едва ли это что-то доказывает, но… Вы тоже жили в Версале. При дворе. — Допустим, — Рене шумно тянет носом воздух, — и чем же я занималась помимо шпионских дел? — Много чем, — пожимает плечами Александр, — способствовали казни месье де Рогана и мадам Монтеспан. Веселились с братом короля. Вышли за меня замуж. — У вас очень своеобразный флирт, Александр, — она почти плачет, — пожалуйста, перестаньте. Это слишком. Хотите со мной переспать — так и скажите. Но эти сказки — ни к чему. — Вы упомянули доверие, — спокойно произносит Александр, — так постарайтесь довериться мне сейчас. Возможно, я его не заслуживаю. Никогда не заслуживал, особенно тогда. — В Версале? — Да. Я ведь шантажировал вас, Рене. Ваша семья была в трудном положении, вы подворовывали у тетки, и я грозился использовать информацию против вас, чтобы вы уехали со мной к королю. — И? — слезы почти высохли. — И вы всех переиграли, — он улыбается, — и очаровали. В том числе и меня. Тогда вы мне доверились. — А…— Рене вертит в руках недопитую чашку с чаем, — вы упомянули, что мы были женаты. Этот брак случился по любви? Мы были счастливы? Он поднимает на нее взгляд. — Очень. Я не верю в реинкарнацию, я — человек науки, и вот теперь я здесь, сижу перед вами и пытаюсь объяснить вам то, во что невозможно поверить. Но я не лгу, мадемуазель. Она кивает. — Звучит все очень фантастично. Как какой-то сюжет в жанре постмодерна. — Будь это постмодерн, вы были бы квир-персоной. Или еще что-то в таком духе. Рене смеется. — Да, наверно. Мне нужно подумать. И я хотела бы съездить в музей, посмотреть на тот портрет. Скажем, завтра? — Конечно. Я мог бы поехать с вами. Но сначала нужно разобраться с сыном Бошана. Ночью она не спит, а исследует он-лайн сайты всех известных библиотек, пытаясь хоть что-то отыскать об Александре Бонтане и окружении Людовика XIV-го. Сотни статей заметок и сносок, набранных мелким шрифтом. Изображений, даже предположительных, нет нигде. Рене де Ноай из xvii века оказывается невидимкой, и Рене из 2024го мечется между отчаянным желанием поверить Александру и таким же отчаянным желанием все забыть, как страшный сон. Мы были женаты. Она крутит эту фразу в голове снова и снова. Почему же ей было не спросить: «А сейчас, месье Бонтан, что вы чувствуете ко мне сейчас? Я ни у кого не воровала, ничего толком не добилась, я — не призрак прошлого, а живая и настоящая, со своими дурацкими привычками и комплексами. Видите ли вы меня или только образ из головы? Если бы прошлое не преследовало вас, обратили бы вы на меня внимание?» Часы тихо отсчитывают время на стене: тик-так, тик-так, и голова Рене плавно опускается на подушку. Любовь кажется ей цветком, что расцветает на обочине, а после оказывается в канаве — до того хрупкая, требовательная и неустойчивая к внешним воздействиям это вещь. Она снова думает о месье Бонтане, шепчет блаженно «Александр», чувствуя, как все обиды и недопонимания теряют силу, оставляя после себя лишь нечеткие очертания, и засыпает самым крепким из снов.

***

Она ему не поверила. Александр тяжело вздыхает. Это было ожидаемо. Сон никак не приходит, и он ворочается с боку на бок, раздраженно листает книгу, не разбирая слов, и думает. В конце концов, не он ли отважился как-то посетить шарлатанку, называвшую себя медиумом? Современная Тринетт. Звали ее, правда, как-то по другому. Той достаточно было прикоснуться к руке Александра и испуганно отпрянуть. У вас очень темная аура, месье, здесь понадобится особый защитный амулет. (Стоимость амулета составит 500 евро без ндс) — Гореть бы тебе на костре, — с грустью решает Александр и покидает салон. Рене все никак не идет из головы: растерянная, печальная, с чашкой чая в руке. Он читает в ее глазах невысказанный вопрос: «Нужна ли я тебе теперь? Я, а не мой фантом из эпохи короля-солнца?» Что ж, он все давным-давно для себя решил. Без привязки к прошлому — нужна. Неправильно, иррационально, но нужна. Несмотря на изменчивость внешней атрибутики внутренне мадемуазель де Ноай постоянна: та же храбрость, искренность, ум и вспыльчивость. Расстаться с ней Александру не под силу. Он снова вздыхает и набирает Бошана.

***

Рене опаздывает, и он неоднократно смотрит на часы, прежде чем видит знакомую рыжую голову. На ней легкий летний сарафан с греческими сандалиями, а волосы перехвачены обручем в причудливую античную прическу. Нимфа, сбежавшая от сатира. — Почему вы стоите в очереди? — кричит она еще издали. — Я взяла нам электронные билеты. — У меня здесь знакомый работает, — защищается Александр, — я думал пройти так. — Не хотите пополнить бюджет Франции, пожертвовав на искусство? — подтрунивает Рене. — Может, руководство музея заодно и кондиционер купит, здесь невыносимо душно. В фойе она успела схватить план экспозиций, и теперь нещадно им обмахивалась словно веером. — Кондиционер запрещен, он может навредить картинам, — замечает Александр, — пройдемся по основной экспозиции или сразу пойдем к портрету? Вы давно были в Лувре? — Еще в школе, — признается Рене и краснеет, — может, сначала посмотрим «Кувшинок»? Всегда хотела их увидеть. — Они же в музее Оранжери, — удивляется Александр, — вы о кувшинках Моне? Лицо Рене становится малиновым. Надо же было так осрамиться. — Перепутала, — бормочет она невнятно, — а вы читали детектив Бюсси о черных кувшинках? Александр кивает, плавно увлекая Рене вслед за потоком туристов в галерею. — Догадались о сюжетном твисте? — он ловко маневрирует в толпе, удерживая растерявшуюся было Рене под локоть. — Сразу же, — она крепко держится за рукав пиджака Александра, — как только прочитала об инспекторе и Стефани. Только женщина может ждать и любить столько лет. Она тут же осекается. — Вернее, не только, но в основном… Лицо Александра непроницаемо, будто он всматривается в замкнутый мир собственного жизненного опыта. — Нам пришлось ждать больше, — наконец выдавливает она из себя. — Нам? — переспрашивает он, не веря. — Да. Пусть я ничего не помню, но я вам верю. Я тоже вас… Она замолкает, избегая его взгляда. Он сильнее стискивает пальцы Рене с аккуратными, похожими на ракушки, розовыми ногтями, и впервые за долгое время Александру становится легче дышать. — Что будет с Лу? — тихо спрашивает Рене. — Исключат, если докажут, что он и Франсуаза стояли за подстрекательством к забастовке, — Александр задумывается, — но если нет, то Бошан все равно сделает им серьезное предупреждение. Казнь давно отменили, если вы переживаете. — И вовсе я не переживаю, — хмурится Рене, — просто спросила… Ой, мы пришли. Это зал мастеров второй половины xviiго века. Де Лафосс наверняка где-то здесь. Портрет неизвестной в костюме Дианы-охотницы висит в углу, возле него не так много посетителей. Рене замирает перед картиной, глаза ее расширяются. На нее смотрит ее двойник в платье почти трехсот пятидесятилетней давности. Сомнений нет никаких — это она. Тот же разрез глаз, овал рта, даже выражение лица — уставшее и задумчивое — ее. — Рене поворачивается к Александру. Все вокруг шумит и вращается, картины мельтешат и деформируются, и Рене кажется, что она смотрит на себя со стороны. Память прошлого костром вспыхивает в сознании, и Рене видит все: поместье Марли, королевский двор, сады и каналы. — Невозможно, — хочется сказать ей, — это просто невозможно. Но мир плывет перед глазами, и первый раз в своей жизни Рене де Ноай теряет сознание.

***

— Мадемуазель! — над ней склонилось около десятка людей. Среди толпы она видит Александра, и тянется к нему. — Все хорошо? — спрашивает он, помогая ей подняться. —Неужели у вас синдром Стендаля?. Или просто голова закружилась? — На воздух, — с трудом шевеля губами сообщает Рене. Он подхватывает ее под руки и практически выносит на руках из зала мимо бесконечных картин в какое-то маленькое помещение с балконом. — Кабинет Робера, — говорит Александр, — распахивая настежь балконную дверь, — вам получше? Не вызвать врача? — Нет, — Рене качает головой, — не стоит. — Тогда чай? — Александр открывает навесной шкафчик. — Я помню, здесь где-то была корица… — Я помогла бежать Гортензии, — прерывает его Рене, — от Шарля. Я рада, что он не сумел ей помешать. Заварка падает у Александра из рук. — Вы вспомнили? — Фрагментарно. Я помню вас. — Нежная улыбка трогает ее губы. — Мы и правда были очень счастливы. — Затем лицо ее омрачается. — Вы ушли раньше меня. Тот оставшийся мне срок был невыносим. — Не надо, — он предостерегающе поднимает руку, — ведь я вот же, перед вами… — Это чудо. — Рене прерывисто вздыхает. — Но это так странно. Понимать, что ты исчез, и ничего после себя не оставил. Словно тебя и не существовало. У нас не было детей, да? — Мы не могли рисковать. Людовик и сеть шпионов… — Да, точно. И все же это грустно. Александр молчит. — Мы могли бы… — начинает Рене, — попробовать снова. Зачет я уже получила, переведусь в другую группу, чтобы не подставлять вас. Если вы конечно этого хотите. — Вы не боитесь? — он в волнении ловит ее руку. — Что если все пойдет не так? В конце концов, у истории много путей, и следовать по проторенной дорожке не всегда верно. Вы еще так молоды. Мне тридцать семь. Вы могли бы выбрать… — История точно повторяется, — хмыкает Рене, — разные вариации «я вас недостоин» я слышу уже триста пятьдесят лет. Не пора ли все поменять? Я хочу быть с вами, месье Бонтан. Сегодня, завтра, и как можно дольше. Чего я не хочу — разбираться с причинами, по которым нам выдали еще одну возможность прожить все сначала. Возможно, Тринетт перед смертью что-то наколдовала, с нее станется. — О, она могла, — соглашается Александр, — в былые времена ее магия обходилась дешевле пятисот евро. — Что, простите? — Да так, брюзжу как последний зануда. Пойдемте, надо отсюда выбираться. Рене цепляется за его руку как за якорь, и они плывут по залам, мимо картин, скульптур и мебели, словно перелистывают страницы эпох в обратном направлении. Двадцатый век сменяется девятнадцатым, потом восемнадцатым, на семнадцатом они останавливаются и смотрят на портрет в костюме Дианы еще раз. — Она нам подмигивает, — шепчет Рене и смеется. Александр готов с ней согласиться. Ему кажется, что впервые за долгое время он вернулся домой. Словно кто-то прокрутил назад кинопленку от конца к началу, и теперь он выйдет не на улицу Парижа 2024го, но в сады Версаля, где еще нет туристов, и Ленотр не закончил зеленый лабиринт. Все еще впереди. Они приобретут дом на окраине Булонского леса, обставят его всякой антикварной рухлядью из комиссионного магазина за непомерно высокую цену, ни о чем, впрочем, не жалея, будут просыпаться по утрам и слушать, как хлопают на ветру занавески, повесят у себя в гостиной портрет короля-Солнца, чтобы уже никогда и ни за что не забыть прошлое, но не давать ему над ним властвовать. — Шрам не будет болеть еще девятнадцать лет, — иронизирует Рене, когда он делится с ней своими мыслями, а после страстно целует его в губы. К ее шее прилипли завитки рыжих волос, и Александр с трудом сдерживается, чтобы не раздеть ее у всех на глазах. Бульвар ослепляет их своим шумом, и они ныряют в метро. Александр смотрит, как Рене садится в вагон напротив него и не сдерживает улыбки. Все еще и правда впереди.