Худший из святых

Утро начинается с крепкого кофе и свежего некролога. Взгляд равнодушно скользит по дежурным строчкам, останавливается на черно-белой фотографии: узкий прищур, острые скулы, неровная усмешка. Память сохранила это лицо другим — моложе, мягче, в ту пору они вместе работали в найме, часто виделись на утренних летучках. — Мда, — выдыхает Какузу, сглотнув терпкую горечь кофе и смутного беспокойства. Чашка пустеет, газета падает в корзину, галстук шелковой удавкой привычно тянется вокруг шеи, на плечи ложится пиджак из плотной синей ткани. Какузу смотрит на часы: до открытия биржи полтора часа, он должен успеть подписать кипу бумаг, провести брифинг и распорядиться отправить соболезнования семье Момочи Забузы. У дверей конференц-зала его подстерегают два трейдера с планшетами в руках и горящими глазами. — Прошел слух об интересной сделке: «Кири Электрик» покупает «Фугуки Энерджи», может впишемся? — без раскачки начинает первый. — Цена акций — сорок один, идут по тридцать пять. Прогнозируем скачок на семнадцать процентов после закрытия сделки. — В год это четыреста сорок два доллара, — подхватывает второй, частит, не скрывая ажиотажа. — Можно взять на два миллиона для основного фонда. Какузу быстро прогоняет их расчеты в уме, цифры сходятся. — Выглядит неплохо. Первый улыбается с явным облегчением и добавляет, словно невзначай: — Есть информация, что Хошигаке Кисаме станет новым директором. Какузу хмурится, крупицы разрозненных данных объединяются в общую картину, губы режет усмешка: надо же, вот что задумал этот ублюдок. — Откуда сведения, что сделка состоится? Трейдер сглатывает и разводит руками: — Об этом все говорят… — Хошигаке контролирует «Кири», в «Фугуки» ему принадлежало четверть акций через другой пакет в левой компании, — вскрывая заготовленную ловушку, объясняет Какузу. — Это уловка для травоядных, чтобы временно поддержать «Фугуки Энерджи». Типичный маневр хищника вроде Хошигаке, он уже получил свое и вот-вот выйдет из игры. — Значит?.. Какузу досадливо скрипит зубами, терпение не входит в число его добродетелей. — Значит и вам стоит. Акции упадут до тридцати двух еще до обеда. Трейдеры пораженно застывают, не моргая, пялятся на него в немом восторге. У Какузу нет времени умасливать свое эго, он отворачивается, давая понять, что разговор окончен. С его появлением гул десятков голосов мигом стихает, в конференц-зале виснет стерильная тишина, все цепенеют, только Зангей приветствует его коротким кивком. — Итак, с начала года мы выросли на четырнадцать процентов, настало время для самых смелых ваших предложений. Нестабильная ситуация на рынке — турбулентность и гибель для мелких игроков, обычных инвесторов. Но для нас — золотая жила. Разумеется, если мы действительно так хороши, как о нас говорят. Зангей мигом подхватывает и плотоядно щерится, обращаясь к собравшимся: — Давайте, соплежуи, покажите, что мы стоим своих трех процентов комиссии и тридцати с бонусов! Идеи? Предложения? Удивите нас. Какузу откидывается в кресле, готовясь к мозговому штурму и вдруг настороженно замирает. Кофейный осадок в желудке делает кульбит и подбирается к горлу масляным комом, пальцы правой руки покалывает, от кисти к плечу расползается холодное онемение. Он сглатывает накатившую тошноту, моргает, пытается сосредоточиться на звуке чужих голосов, силится разобрать смысл слов. Тщетно. Все кругом смазывается, дробится на куски, отдаляется, картинка перед глазами теряет четкость. Колоссальным усилием воли Какузу сохраняет лицо, наклоняется к сидящему рядом Зангею и вцепляется мокрыми пальцами в лацкан его пиджака. — Вертолет. Срочно…клиника… Зангей недоуменно вскидывает кустистые брови, ему требуется секунда, чтобы осознать масштаб катастрофы. Наконец, он громко бухает ладонью по столу и отрывисто гаркает: — Брифинг окончен, всем вернуться на места! Работаем в штатном режиме до дальнейших распоряжений. Все вон, очистить помещение! Какузу тянет узел галстука, ему не хватает воздуха, рубашка липнет к спине, пропитываясь холодным потом. Онемение перерастает в жжение, сердце в груди колотится судорожно, неровно, то замирает, то ускоряется как бешеное. Последнее, что успевает сказать Какузу, прежде, чем мир перед глазами схлопывается темнотой: — Орочимару… Иронично, но лучший кардиолог страны выглядит как труп суточной давности: кипенно-белый халат подчеркивает мертвенную бледность узкого лица, нездоровую синеву узких губ. В свое время Какузу стоило немалых усилий затащить эту скользкую гадину в объятия своего инвестиционного фонда. — Прогноз? Орочимару закидывает ногу на ногу, склоняет голову к плечу, разглядывая на экране черно-белые снимки ЭХО. Не дробя, без капли сочувствия, он спокойно выносит вердикт: — Без трансплантации — год, это в лучшем случае. Если найдем идеального донора — три — четыре года. — Дерьмо, — сухо резюмирует Какузу. Орочимару кривит широкую прорезь рта: — Даже все деньги мира не купят вечной жизни. Какузу морщится, ему чужда патетика философских речей о богатстве. Слишком многим он пренебрег на пути к вершине, слишком долго гасил в себе все человеческое, чтобы выслушивать подобные выпады от персонажа вроде Орочимару. — Знаешь, ты — любопытный клинический случай: такое тяжелое заболевание, но ни единого симптома за столько лет. Стоит написать о тебе статью, в журнале Ассоциации с руками оторвут, пророчу высочайший индекс цитирования. Какузу не прельщает перспектива стать подопытным кроликом, распятым на алтаре науки. — Предложения? Орочимару задумчиво крутит вычурную перьевую ручку в длинных холеных пальцах, не теряя привычной вальяжности, пожимает плечами: — Не густо. Есть пара экспериментальных методик, я могу лоббировать твою кандидатуру в контрольную группу. Под чужим именем, разумеется. Но если честно… я бы не стал рассматривать этот сценарий всерьез. — А в случае пересадки? Орочимару откладывает ручку, серьезнеет, подбирается. — У меня есть связи в национальном банке донорских органов, могу протащить тебя в первые строчки списка на трансплантацию, но это тоже не гарантирует положительного исхода. — Поясни. — В случаях, подобных твоему, трудно подобрать донора, слишком много факторов должно совпасть: пол, группа крови по АВО, вес и размер тела, титры лимфоцитарного антигена… Вероятность мала, что в белой базе, что по-черному. Даже с доступом к нелегальным рынкам других стран. Знаю, ты уважаешь только язык цифр, скину статистику и все материалы. Но сэкономлю время: готовься к неблагоприятному исходу. Какузу сцепляет пальцы в замок, костяшки режут кожу белым, проступают вены и жилы. Идиотизм. Всю жизнь он был умерен, прагматичен и осторожен: трижды в неделю потел в тренажерке, ел то, что прописал штатный диетолог, сторонился веществ и алкоголя. Изредка, по особым поводам, позволял себе кубинскую сигару, раз в сутки пил черный кофе. Даже разбогатев до неприличия, он не пренебрег дисциплиной, не зажрался, не впал в иллюзию вседозволенности. И вот… в сорок девять — отказ сердца. Насмешка высших сил? Выверт неумолимого, безжалостного случая? В горле рождается, булькает, клокочет яростный хохот. И вправду — смешно. Какузу откидывается на стуле, качает головой. — Придумай что-нибудь, не зря же тебя зовут гением. Орочимару глядит на него странно долго, недобро, наконец, отвечает жестко и скупо: — Ты привык повелевать цифрами, их можно подогнать под нужный тебе результат. Но речь идет о жизни и смерти, их не обмануть, не переиграть. Это вне твоей власти. Какузу возвращается домой. В руках — полная папка бумажек с анализами и заключениями, пакет с таблетками и пилюлями, в груди — кипучее раздражение, разъедающая кожу злость. Он гонит прочь прислугу, шлет скупые сообщения Зангею и ассистенту, откладывает телефон. Перед глазами мерцают экраны с красно-зелеными графиками котировок, вбитая годами дисциплина не разжимает своей хватки даже сейчас: рост, падение, стагнация. Три азбучных истины его бытия. В ушах навязчивым рефреном вкрадчивый, шелестящий голос: «речь идет о жизни и смерти, их не обмануть, не переиграть». Брехня. Какузу привык играть и обыгрывать. Годами, десятилетиями, он был лучшим в этой гонке, был главным игроком и решающим голосом в каждом споре. А теперь… какая-то болезнь ставит ему шах и мат! Глупость, безумие чистой воды. Какузу отходит ко сну в позабытом раздрае давно задавленных чувств. Утро следующего дня наступает как и всегда — строго по расписанию. Какузу вкидывается таблетками, мотает привычные километры на беговой дорожке, убирает из уравнения кофе. Не сказать, что это делает ситуацию лучше, но если верить Орочимару, позволяет отсрочить неизбежное. Жесткие рамки привычки стягивают лохмотья его душевного разлада прочным корсетом, он существует сообразно давно начертанному графику. Ни шагу вправо, ни шагу влево. Какузу вяжет узел шелкового галстука, тянет удавку туго, решительно. Упрямство и дикая, огненная ярость — топливо его воли к жизни. Последняя суббота октября — слет денежных мешков, политиков и прочих важных персон в «Метрополитен-музее». Какузу равнодушен к искусству во всех его проявлениях, но к Сасори питает приязнь — эта смазливая дрянь обеспечивает ему двадцать восемь процентов налоговых льгот ежегодно. Щуплый, похожий на мальчика-подростка, фарфорово-белый, гладкий, без единой морщинки — самый успешный арт-дилер на побережье, лучший спец в области уклонения от налогов и отмыва денег через предметы искусства. Вся его красота — эффект зловещей долины, она мертвенная, искусственная, безжизненная. Неприятная. Текущий протеже Сасори — громкоголосый, отчаянно юный, с переливом золотых волос и ярким блеском синих глаз, яростных, на грани тлеющего творческого безумия. Сасори, скрывая тонкую улыбку за стенкой хрустального бокала, уверяет: мальчишка — ошеломительный, но пока еще не признанный талант, без двух минут звезда современного искусства. Он — темная лошадка, на которую стоит делать ставки. Не вглядываясь и не вникая, Какузу берет что-то из центрального зала обширной экспозиции. Мазня юного дарования его не трогает, но прельщают налоговые послабления в перспективе, когда он пожертвует это дерьмо обществу бойскаутов. Какузу нет дела до деталей сделки, это за него решит Сасори, за щедрый процент и сладкий гонорар. Среди разодетой, сверкающей камнями и белоснежными винирами толпы, он находит высокую фигуру с редкостно некрасивым лицом. Хошигаке Кисаме — новоявленный директор «Кири Электрик», с недавних пор теневой владелец четвертой части энергетики всей страны. С таких высот больно падать, уж Какузу знает. Странно, что Хошигаке еще не заинтересовались в комиссии по ценным бумагам. — Отличный маневр со сделкой с «Фугуки», — сдержанно салютует Какузу бокалом. — Мои парни чуть было не купились. Хошигаке издевательски-вежливо лыбится, пожимает широкими плечами, поверх которых трещит хрупкая ткань двубортного пиджака. — Ваша похвала — честь для моих скромных талантов. Какузу фыркает, символически пригубляет шипуче-искристую жидкость. С алкоголем он теперь тоже в завязке. — Узнаю руку твоего ментора. Хошигаке скалится пуще прежнего, в его глазах стынет лед. — Господин Фугуки был мне вторым отцом и наставником, не стану скрывать. Какузу улавливает явственно тень неудовольствия в широкой клыкастой улыбке, очевидно, между этими двумя пробежала черная кошка раздора. Занятно… в чем же причина? За плечом Кисаме вырастает сухопарая фигура в чернильном фраке, с черным же хвостом глянцевых волос. Неожиданно. Какузу внимательно оглядывает Учиху с ног до головы, отмечает изумительную для вчерашнего мертвеца бодрость тела и духа. Любопытно. Они виделись год назад, на энергетическом форуме в Китае, тогда Учиха был похож на покойника — бледный, с синяками под глазами, с тощими запястьями-ветками в рукавах дорогого пиджака. Инсайдеры донесли, что Учиха загибается: четвертая стадия рака легких с метастазами по всему телу, гарантированный покойник, с написанным и заверенным нотариусом завещанием. И вдруг — такое. Учиха на удивление бодрый, подвижный, с неярким румянцем на высоких скулах, явно не спешащий на тот свет В груди Какузу свербит острым, режущим интересом, он сглатывает густую вязь накопившихся вопросов, отступает, предпочитая выждать прежде, чем сделать бросок. И это дает плоды. Он выходит на балкон, опоясанный мраморными колоннами, оглядывается по сторонам и замечает в тени краткие, интимные жесты между двумя мужчинами. Хошигаке явно спит с Учихой, иначе не объяснить их странную близость. — Чудный вечер, — беззастенчиво и громко прерывает их Какузу. Хошигаке твердеет мышцами, Учиха остается спокоен, не спешит отстраниться. Очевидно, он передумал строить карьеру в Сенате, раз стал позволять себе такое публично. — Не хочу прерывать, но хотел бы задать вам пару вопросов, Итачи. Учиха коротко кивает Хошигаке, тот без слов понимает его, покидает балкон. — Чем обязан? Какузу облокачивается о каменные перила, контролирует мимику, пытаясь не выдать волнения. — Не могу не отметить, прекрасно выглядите. Если сравнить с нашей встречей в Китае — небо и земля. Учиха подходит ближе, в его черных глазах тускло мерцают огни подсветки и фонарей. — Благодарю. — Ходили упорные слухи о тяжести вашей болезни. Учиха едва заметно дергает уголком рта. — Слухи о близости моей смерти были сильно преувеличены. Лжец. Информатор Какузу никогда не ошибался насчет таких вещей. — Неужели? — Предположу, ваш интерес к моему здоровью — не праздный. Это связано с вашим визитом в клинику Орочимару? Какузу скрипит зубами: Учиха подозрительно хорошо осведомлен. — Приключилась досадная неприятность, подумал, вы можете поделиться личным опытом в борьбе с недугом. Учиха медленно поворачивает голову, глаза его теперь похожи на зияющие прорехи темноты, матовые и глухие, абсолютно нечитаемые. Контрастирующие с белой гладкостью молодого лица. — Зная вас, отмечу: вы не склонны делиться личным и равнодушны к жизненным перипетиям сторонних лиц. Какузу давит раздражение, топит гнев и готовые сорваться с губ слова. Он выдыхает через нос, обретая хрупкое равновесие, отвечает спокойно: — Обычно — да. Но сейчас во мне проснулся шкурный интерес. Учиха сверлил его своими глазами-колодцами, тянет, не то издеваясь, не то перебирая в уме калейдоскоп лживых версий. — Вы правы, мой случай был из особо тяжелых, с плохими прогнозами, почти стопроцентной летальностью. — И все же, вы здесь и здравствуете. Так в чем же секрет? Маска отстраненного равнодушия вдруг дает трещину, за ее неровными краями проглядывает что-то едкое, насмешливое. — Вам не понравится. Какузу поднимает бровь. — Я весь внимание. — Есть одна некоммерческая организация, оказавшая мне неоценимую помощь в вопросах здоровья. На момент обращения к ним мне оставалось немногим больше пары месяцев, лечащие врачи умыли руки, предлагали лишь паллиативную помощь. Какузу удерживает облик прохладного светского интереса, хотя внутри его пожирает жадный, больной интерес, знакомый каждому умирающему, увидевшему вдали проблеск надежды. Учиха вдруг ослабляет узел галстука, расстегивает две пуговицы рубашки и вытягивает за тонкую цепь украшение — безыскусную побрякушку белого металла в виде перевернутого треугольника, вписанного в круг. Дешевка. Она разительно контрастирует с элегантным, выверенным имиджем, с тихим шепотом богатства многих поколений. — Вам знаком этот символ? Какузу озадаченно хмурит брови, он не ожидал столь странного поворота. — Не доводилось встречать. — Не удивительно, они скрыты от широкой общественности. — Учиха крутит в белых пальцах кругляш грубой подвески, по его лицу пробегает тень непонятных эмоций. — Прежде, чем я продолжу, установим правила: qui pro quo. Какузу не сдерживает усмешки, разумеется, Учиха не упустит своего — «услуга за услугу». Но так даже проще, на поле сделок и торгов он чувствует себя как рыба в воде. — И какую же помощь я могу вам оказать? Очевидно, вы оставили большую политику. — Не мне — «Кири Электрик». Я наслышан о ваших связях в прокуратуре восточного округа, вы можете надавить на комиссию по ценным бумагам. Вот как. История становится все интереснее. В голове вспыхивают и гаснут длинные цепочки связей, схем, он силится найти явный источник выгоды для Учихи, что защищает интересы другого человека. К досаде, ничего не приходит на ум. Неужели дело только в личном отношении? Абсурд. Он слишком давно знает Учих и их одержимость исключительно клановым благополучием. На прочих смертных этой семейке всегда было плевать. — Допустим, я смогу прикрыть зад Хошигаке в его сомнительных и агрессивных сделках. Но только при условии, что прокурор еще не дал ход делу официально. Учиха кивает, признавая логику. — Думаю, вам не составит труда навести справки? В ответ я позабочусь о ваших нуждах. Какузу прикидывает расклад: сделка за милю воняет нелегальным дерьмом. Но что он теряет? Дыхание смерти в затылок рушит его иммунитет к сомнительным предложениям. По манере разговора, по неприметной роже и параноидальному отношению к безопасности, в Зецу с порога угадывается отставной спецслужбист. Они сотрудничают много лет, тонны зелени и отсутствие страха замарать ради дела руки по локоть цементом склеили их деловой тандем. Подземная парковка пуста, только гудят редкие лампы под потолком. — Так что? — Он на карандаше у федерального прокурора, — докладывает Зецу. — Сейчас они завершают доследование по делу о строительных тендерах, суд через шесть недель. А потом всерьез возьмутся за энергетический сектор. В декабре у Сарутоби истекает срок на посту, для переназначения ему нужна громкая победа в суде. Вскрытие картельного сговора с посадкой причастных — хороший способ подтянуть просевшие рейтинги. Значит, дело вышло за рамки должностных обязанностей, речь о политических амбициях, это осложняет ситуацию. — Задушить расследование не получится, — констатирует Какузу, собирая неудобную картину. — Но раз нельзя остановить ищейку, можно сбить ее со следа, направить к другой, более аппетитной жертве, верно? — Пожалуй. Кресло под Сарутоби шатается, пара человек из Минюста точат на него зуб. Какузу сжимает кулаки, костяшки отзываются сухими щелчками. Он хотел скрыть свежий козырь в рукаве, но обстоятельства требуют выложить его на стол. — Тогда я преподнесу жертвенного агнца восточному округу. Сможешь потянуть время и закинуть крючок штатным следователям? Мне нужна пара дней на подготовку. — Попробую. Старик упрям, когда речь идет о смене курса, он консерватор до мозга костей. — О, предложенная мною дичь его заинтересует, не сомневайся. Зецу глядит на него с отблеском интереса. — Ты знаешь, что делаешь. Буду держать тебя в курсе. Зангей сворачивает совещание с пресс-службой и является в кабинет через пять минут после звонка. За фасадом привычной собранности проглядывает смутная озабоченность, нечасто его выдергивает с важных встреч. Какузу кратко вводит его в курс дела, без щекотливых подробностей, но в достаточной мере, чтобы тот смог трезво оценить расклад. — Угадай, на кого у прокурорских стоит крепче, чем на энергетиков? — Только на хедж-фонды вроде нас, — не задумываясь, выдает Зангей. Какузу ехидно скалится, очевидно, зам еще не в курсе полуночного слива из стабилизационного фонда. — Разумеется, наш брат в топе списков. Но не мы трясли красной тряпкой перед мордой быка, нам хватило ума не прилетать на встречу с чинушами из антикризисной комиссии на шестисотом «Гольфстриме». И не мы тратили двести миллионов на премии в убыточный период. Я хотел приберечь этот инсайд для внутрянки, но раз обстоятельства требуют... я хочу скормить прокурорским «Якушии Медтек» — Твою же мать, Якуши заглотит по самые гланды, — выдыхает Зангей. — Но шеф, ты уверен? Такой кусок могли бы урвать на их обвале!.. Его зама явно душит любопытство, разумеется, ему интересно, почему Какузу вдруг вписался за «Кири Электрик» до такой степени, что начал жертвовать собственными интересами. Какузу, до рассвета чертивший в уме таблицу СВОТ-анализа, решительно встряхивает головой, отсекая лишнее. — Да, отдадим их восточному округу. Наши инвестиции тоже заморозят на период расследования, мы потеряем процентов двадцать от точки входа, это приемлемая цена. Зато будет отличным прикрытием на случай расследования. Сможешь быстро и тихо подтянуть внутрянку «Медтека» за последние три года? Зангей открывает было рот, чтобы извергнуть десяток острых вопросов, но вовремя затыкается. В нем есть редкий дар — не обсуждать приказы начальства. — Сделаю. Надеюсь, ты все рассчитал. Какузу не обращает внимания на беззубый выпад. Он слишком давно в этом деле, уже не глядя принимает азбучную истину: нельзя математически учесть все риски, нельзя быть на сто процентов уверенным в своей правоте. В такие моменты можно доверять лишь чутью, тонкому звоночку интуиции. — Действуй. — Сыграно как по нотам, — отдает ему должное Учиха. — «Медтек» показательно распнут на глазах у восхищенной публики. Они встречаются за бранчем в маленьком итальянском ресторане на пять столиков. Какузу уже лет двадцать знаком с владельцем и уверен, что в помещении нет жучков и лишних ушей. Учиха неспешно ковыряет салат, Какузу потрошит стейк идеальной прожарки. — У «Кири Электрик» появился люфт, чтобы обрубить хвосты и замести следы. Чудес я не обещал, ты и сам понимаешь сложившуюся ситуацию. Но если у Хошигаке есть мозги, сумеет проскочить между молотом и наковальней. Учиха делает глоток красного вина, его тонкие губы красятся темным и ярким, закуривает едко-сладкую сигарету. Очевидно, он и вправду здоров, раз позволяет себе подобное, с раком-то легких в анамнезе. Учиха достает из внутреннего кармана пиджака скромную визитку — помятая зернистая картонка со знакомым символом на обороте. — Без охраны и не светясь, посетите это собрание. Ничему не удивляйтесь, принимайте увиденное как данность. Это все, что я могу вам сказать. Какузу вертит в пальцах визитку, замечает поверх дешевой типографии от руки написанные адрес и время. Почерк неровный, корявый, явно не изысканная вязь за авторством Учихи. — Забудьте о вашем положении, о раболепии, к которому привыкли. Смирение и внимание — ваш единственный способ войти в круг этих людей. Будьте готовы принять на веру многое из того, что отрицали всю жизнь. Какузу до трячсучки раздражен, разочарован всей этой мутной чушью. Но авторитет Учихи, такого же прагматичного, жесткого, как и он сам, позволяет ему примириться со странными условностями. Он гасит ярость, унимает злость, вошедшую в мясо гордыню. Учиха — богатый, умный, родовитый, перед ним открыты все двери. К тому же, поборол смертельный недуг, он здравствует, вопреки всем прогнозам. И если уж он говорит о «смирении», то Какузу подыграет ему в этой странной игре. Он убирает визитку в бумажник и молча расправляется с останками филе-миньон. Старинное здание красного кирпича — скромная католическая церковь. Какузу входит через парадную дверь, отдает визитку сухопарому старику в сутане, тот вперивается в него цепким взглядом, выдерживает томительную паузу, скупо кивает и тычет узловатым пальцем в нужном направлении Спертый, липкий воздух подвала обдает запахом плесени и гнили, над головой тянутся кишки коммуникаций, за тяжелой металлической дверью открывается мрачная зала, скудно освещенная витыми свечами. Просторная, тающая в густых тенях, с высоченными сводчатыми потолками. Десятки фигур жмутся вдоль стен, их силуэты теряются во мраке, здесь мужчины и женщины, глубокие старики и совсем еще дети. Все как один, стоят неподвижно, их взгляды обращены к человеку в центре, чье лицо закрыто глубоким капюшоном. Какузу скрещивает руки на груди, отметая брезгливость, упирается лопатками в грязный кирпич влажной стены. Ему с трудом верится, что он позволил втянуть себя в этот дешевый фарс. Учиха, сукин же сын… Неужто он двинулся головой на почве болезни и теперь пытается вовлечь его в какую-то секту? Какузу собирается было покинуть сомнительное сборище, как вдруг позади раздается громкий лязг — это тяжелая дверь запирается на засов снаружи. Сердце учащает ход, рука сама тянется к карману — там притаилась тревожная кнопка. Дюжина парней из личной охраны засели в фургоне на соседней улице, всего пара минут и этот рассадник психически больных накроют вооруженные профи. Однако, по какой-то неведомой причине он медлит, ждет непонятно чего. В звенящей тишине бухает барабан, грохочет, набирает скорость, его стук подхватывают другие, оглушают, вибрируют ритмичными ударами в глубине тела. Внутренности сотрясаются в рисунке заданной музыки, голова плывет от духоты и странности происходящего. Фигура в капюшоне приходит в движение, воздевает руки к сводчатому потолку, дробь обрывается. — Вседержитель, прими наш скромный дар! Пролей над склоненными головами твою благодать! Одежда падает к ногам говорящего, в темноте белым мелом рисуются светлые волосы, острое, сложенное из резковатых черт бескровное лицо, сухое, поджарое тело. На длинной цепочке — знакомая подвеска, такая же, как у Учихи. Фигуры вокруг приходят в движение, молчаливо взлетают и тут же опадают руки. На лицах — предвкушение, почти восторг, в глазах — жар экзальтации. Долгое время ничего не происходит, лишь колеблются свечные огни, дышат в унисон десятки адептов. Какузу почти теряет терпение: чертовы сектанты бесят его своей истовой, иррациональной верой, тревожат религиозным параличом. Какузу взводит палец над кнопкой, но останавливается, ждет кульминации. — Именем Владыки нашего, Господина сущего — Джашина. Являю вам волю его, Несмертного, простирающего длань над жизнью и погибелью каждого отрока и отроковицы. Внемлите мне! Фиал с темной жидкостью касается бледных губ, короткое лезвие вспарывает запястье, на каменный пол льется горячая кровь, босая ступня окунается в бурую лужицу, чертит треугольник, вписанный в круг. Беловолосый опрокидывается навзничь, в его пальцах сверкает обоюдоострый нож черного камня. Он замахивается и легким, поразительно обыденным движением, стремительно вонзает орудие себе в грудь. Без показухи, глубоко, по самую рукоять. Прямо туда, где бьется живое сердце. Пресекая жизнь. Какузу дергается, как от электрического разряда, крепче вжимается в стену. Сердце бухает в глотке, в висках стучит. Безумие. Секунда, меж белой плотью и черным камнем взбухает, наливается ручеек алой крови. Она огибает ребра, стекает, заполняет ложбинку впалого живота. Какузу парализует, он не в силах отвести взгляда от кровавой вакханалии. Он видел смерть прежде, но никогда еще не наблюдал ее такой: добровольной и мимолетной, бессмысленной до абсурда. Вырезанный в каменном полу треугольник наполняется кровью, шатким контуром она подбирается к начерченной окружности. Стоящие рядом фигуры покачиваются в едином, первобытном ритме — это неказистый танец религиозного экстаза. Какузу остается недвижим, выпадает из ровных рядов. Он вновь и вновь клянет Учиху, втянувшего его в это уголовное дерьмо. Тишину разрывает странный звук — это мокрый, хриплый кашель, Тело в жертвенном круге сотрясается спазмами, из раззявленного рта сгустками льется кровь вперемешку с розовой пеной. Это не похоже на предсмертную агонию, это… беловолосый садится рывком, кривясь, с усилием, тянет из груди рукоять. Клинок с хрустом и характерным влажным звуком выходит, падает на пол. Из раны толчками выплескивается темная кровь, но с каждой секундой — все меньше. Испачканное лицо скалится красными зубами, тяжкий стон раскатывается по зале, отражаясь от стен: — И ты услышал меня Вседержитель. Явил волю свою, даровал власть над смертью людской. Вразнобой, оглушительно громким потоком со всех сторон льется: — Вседержитель услышал! Явил волю свою! Дал власть над нашей погибелью! — Причаститесь от крови моей и познайте Его. Вереница согбенных фигур со строгой очередностью проходит сквозь линии начертанного кровью круга, каждый касается подсыхающей лужи и тут же с жадностью тянет пальцы в рот, с благоговением кланяется все еще сидящему на полу светловолосому. Металлическая дверь за спиной натужно скрипит, распахивается, выпуская людей. Зала стремительно пустеет, Какузу остается последним. — Ты, в углу! Тебя не видел прежде, — недовольно скрипит беловолосый, все еще восседая в огромной луже собственной крови. — Подойди. Какузу нерешительно подходит к кругу, часть свечей уже догорела, в неярком переливе оставшихся кровь похожа на застывшее желе. Его тошнит от одной только мысли взять эту дрянь в рот. Красные глаза под занавесью пепельных ресниц вдруг распахиваются шире, в них загорается узнавание. — А, ты же этот, как его… от Учихи, да? Удивительно бодро для человека с ножевым ранением в сердце, беловолосый оказывается на ногах. — Я — Хидан, глас и возлюбленный раб Вседержителя нашего Джашина. — Какузу. — Маловато в тебе почтения к Владыке, Какузу. Ты, часом, не атеист? Какузу выразительно поводит бровью. Острое лицо искажается гневом, речь Хидана, прежде подражающая консервативным церковным проповедникам, в мгновение ока сменяется безыскусной подзаборной бранью: — Сучий ты потрох! Кругом атеисты и проклятые выблядки-либералы! Страна дерьмовых безбожников! Какузу, привычно запирая в душе всякую эмоцию, весь ужас и недоумение, светски поддерживает чужое брюзжание: — А еще, кругом феминистки, профсоюзы и нацменьшинств. Страна ни к черту, соглашусь. Хидан затыкается на полуслове и вдруг, в секунду, меняется в лице, разражается оглушительным хохотом. Бурая пленка спекшейся крови трескается поверх его груди, расходится широкими трещинами, обнажает девственно-белую кожу. Какузу, завороженный, не может оторвать глаз: на теле нет и следа смертельной раны. Пальцы зудят от острого желания проверить увиденное ощупью, убедиться, что это не галлюцинация одурманенного разума. — Да-а, ты понимаешь, в чем соль, — отсмеявшись, кивает Хидан и вдруг резко скучнеет: — Учиха просил за тебя. Сказал, ты неприлично богат, говорил, ты много дашь моей пастве, если взять тебя под крыло. Какузу в десятый раз за вечер недобрым словом поминает Учиху. — Смотря, что тебе нужно. В один слитный, скользящий шаг Хидан вдруг оказывается к нему вплотную, кладет руку на плечо и вкрадчиво шепчет, затягивая водоворотом алых глаз: — Над тобой простер длань черный жнец, недолго осталось. Слышишь поступь его в неровном стуке в груди? Сердце твое вот-вот издохнет, оно прохудилось в гнилые лохмотья, будто у старика. Неужто торгуешься даже сейчас, ценишь злато превыше плоти? Во всех богатствах подлунного мира нет и капли утешения для идущего долиною смертной тени. Какузу стряхивает горячую ладонь, отстраняется. От молниеносной смены настроения и манеры речи Хидана его неприятно штормит, бросает попеременно в холодный пот, в кипучий лихорадочный жар. Сердце и вправду стучит то как бешеное, то почти нехотя, то и дело спотыкаясь, сбиваясь с ритма. Хидан заходится хохотом, изо рта его летит слюна вперемешку с кровью, обдает Какузу теплыми брызгами. Мерзость. — Учиха-то твой такой же был. Строптивый, неверующий, малодушный. Все вы, денежные мешки — одинаковы. И все, как один — склонитесь пред Господином Всего. Какузу буквально чувствует, как на спину верблюда его терпения падает последняя соломинка, с треском проламывая хребет. Вскипает обычно подавляемая ярость. — Пошел к черту! — шипит он, разворачивается и покидает почти погрузившуюся во тьму залу. — Я уже в его объятиях! Он Черт, он Диавол! Он — Повелитель смертей! — доносится ему вслед хохот безумца. Какузу выскакивает из церкви, на улице уже глубокая ночь. Он садится в машину, рычит водителю: — Домой! Тачка трогается, следом движется фургон охраны, за окнами проплывает пасторальный пейзаж тихого пригорода. Какузу облизывает пересохшие от пекущего бешенства губы и чувствует на языке острый металлический привкус. Это вкус чужой крови. К рассвету Какузу размазывает по постели тонким слоем безвольной плоти, многотонным катком по нему проходятся лихорадка и жар, его слабит, пробивает потливость и сокрушительная жажда, рвотой выворачивает наизнанку до сухих спазмов. Ему чудится дикость, будто вот она — смерть его. Три дня агонии, анализов, череды сомнительных диагнозов и хоровода врачей — все напрасно. Орочимару не спешит озарять его светом своей гениальности, даже он не может дать точного заключения. Дела подхватывают Зангей и ассистенты, у постели мигают зелеными и красными огнями кардиограммы биржевых котировок на выставленных рядком экранах. В глазах двоится, уму недостает привычной четкости, чистоты и бескомпромиссной решимости. Какузу надеется, что им удастся избежать утечки информации. Наивно. На рассвете четвертого дня приходит краткое послание от Учихи Итачи: «я знаю, что с тобой, знаю, что делать». Какузу распоряжается допустить визитера к себе. Вместо Учихи является долговязая белобрысая фигура. Это Хидан. Какузу плавится в жаре лихорадки, истекает рефлекторными слезами и едким потом. Очевидно, впав в помрачение, он велит пустить незваного гостя, обыскав и просветив всеми сканерами. Какузу обматерил бы его, но сил нет. Он лишь сжимает в ладони пульт с кнопкой вызова медсестры, рядом с ее постом дежурят два вооруженных спеца из охраны. — Ой, да ну нахер, не смеши! — Ржет Хидан, глядя на пульт в его руке. — Хотел бы прикончить — даже не стал бы выходить из дома, уж поверь. Какузу, несмотря на аналитический склад ума и врожденный прагматизм, отчего-то верит его словам. Понимает: захотел бы — убил бы. Какузу своими глазами видел, как Хидан творил то, что выходило за грани всякой логики. — Что со мной? — хрипит Какузу, с трудом поднимая голову от подушек. Хидан обходит постель кругом, склоняется, обнюхивает шумно и жадно, словно животное. Кончиком пальца ведет по лбу, собирая капли выступившего пота, слизывает соль острием розового языка. — Мда-а... ты — жадный боров. Хапнул без спроса, откусил больше, чем мог проглотить. — Давай без загадок, я хожу под себя четвертый день и блюю дальше, чем вижу, — вяло огрызается Какузу. — Хах, поделом! Я не давал тебе, дерьмовому безбожнику, благословения причаститься от моей крови. Но ты каким-то образом ее заполучил. Болезнь твоя — расплата за гнусное воровство! Какузу прорезает воспоминанием: странный медный привкус на губах. Он бы рванулся вперед, стиснул бы в руках белое горло, сдавил до сладкого хруста позвонков между пальцами, но смертельная слабость в мышцах мешает. Он лишь беспомощно исходится на говно от злости и ярости. — Ублюдок! Ты сам заплевал мне лицо слюнями! Хидан застывает, обдумывая услышанное, а потом вдруг странно растерянным жестом чешет в затылке. — Бля-ядь, вот как… Какузу, едва не теряя сознания от бешенства, дергается в плену влажных от пота простыней. — И что теперь?! — Учиха говорил, ты полезен для нас. Если это правда, значит, имеет смысл спасти тебя, но если нет… — Полезен! — пресекая ход его мыслей, обрубает Какузу. Хидан не скрывает едкого удовлетворения: — Так бы сразу, а то брыкался, да отнекивался… Какузу дышит носом, прикрывает глаза, унимая бег сердца. Хидан достает из рукава тонкую пластинку лезвия, антрацитово-черную, посверкивающую, надрезает подушечку костлявого пальца и подносит к спекшимся коркой губам Какузу. — Пей. Какузу противится недолго, осторожно слизывает кровь набухшую каплей и едва не вскрикивает от ошеломительного чувства. Электрическим разрядом оно прошивает его от челюсти до пяток, выгибает в крутую дугу. По языку, вдоль всего горла, изнутри его вдруг пронизывает остро-сладкое ощущение, морозное, колкое, пьянящее. Словно десяток шотов текилы и дюжина дорожек белого сплелись в единое чувство, бьющее по всем рецепторам разом. Не отдавая себе отчета, он приникает ртом к надрезу, присасывается, словно оголодавший младенец к полному молока соску. С каждым глотком из его тела уходит жар и слабость, отступают тошнота и боль. Жадно, с влажным причмокиванием, он засасывает палец в рот, выдаивает его до тех пор, пока ароматный железистый привкус крови окончательно не растворяется в пресной слюне. — И вправду… жадная свинья, — чуть растерянно говорит Хидан, отнимая руку. Глядит на покрасневший палец секунду, встряхивает головой, переключаясь. — Приветствую, прозревший. Вседержитель вошел в тебя, как луч солнца в неглубокие затхлые воды. Какузу с трудом фокусирует взгляд. — Что это значит?.. Хидан тянет вниз язычок молнии, обнажает безволосую грудь, снимает с шеи подвеску и кладет ее на шею Какузу поверх медицинской робы. — Сим, заверяю: ты — часть Джашина, он — часть тебя, — с чувством выдыхает Хидан, прикрыв глаза, крепко стиснув руку Какузу в своей ладони. — И я, глас Вседержителя — теперь твой, как и ты — мой. Отныне и навсегда, и даже смерть не сможет разлучить нас. Какузу озадаченно хмурится, пытаясь понять, что за сатанинская вариация брачной клятвы с ним вдруг приключилась, но сил на расспросы уже нет, его пеленает, сладко придушивает дремотная вязкая слабость. Впервые за три дня его оставляют жар и тошнота, отпускает ломота в суставах. Он засыпает легко, быстро, без кошмаров, все еще оставаясь в горячей хватке чужих рук. Какузу был скептиком до мозга костей, но анализы дали четкий ответ его сомнениям: после сатанинской мессы, лихорадки и вмешательства Хидана его сердцу вдруг стало лучше. Орочимару, явно уязвленный в профессиональных чувствах, исследует его вдоль и поперек, недовольно скривив широкий рот, вынужденно признает, что не понимает причин резкого улучшения, однако, вопреки всем прогнозам, они очевидны. Какузу выдохнул с сиюминутным облегчением, болезнь взяла краткую передышку. Это помогло примириться с рядом необъяснимых фактов, всей той цветастой чушью, что щедро извергал Хидан. Прагматизм в очередной раз победил, он решил вписаться в эту странную авантюру всерьез. Деловые переговоры в потном и громком стрипушнике — нонсенс, Какузу привык к сдержанной атмосфере прохладных офисов, к людям в дорогих костюмах, при галстуках. Хидан замечает его первым, машет рукой. — Явился! — орет он, перекрикивая рвущие уши басы. Хидан похож на торчащего рокера — джинсы в облипку, массивные цепи на бедрах, кожаная куртка с меховой оторочкой, тесная майка. Набивший оскомину кругляш серебряной подвески колко сверкает на шее в свете неоновых стробоскопов. Он устроился на низком диване красного бархата, к нему льнут, буквально липнут слабо одетые девицы в масле и блёстках, охлажденное шампанское из ведерка со льдом льется рекой. На стеклянном столике — полусмазанные дороги белого порошка, россыпь цветных таблеток в помятом пакете с зиплоком. Красные глаза лениво сощурены, узкий рот тянет усмешка. — Угощайся, старик! — Воздержусь, — брезгливо цедит Какузу, садясь напротив. К нему устремляются местные девицы, он брезгливо отшивает их скупым движением руки: — Прочь. — Какой ты зануда! — Скалится Хидан, сжимая в руках неестественно выпуклые ягодицы сидящей у него на коленях стриптизерши. — Эти крошки знают свое дело. Какузу сцепляет зубы так, что ломит челюсть, его до белых пятен под веками раздражает происходящее. Но выбирать не приходится. — Я пришел обговорить условия сделки. Хидан разочарованно стонет, дает сигнал девицам и те как призраки неуловимо быстро растворяются в мелькании цветных лучей. — Как скажешь, зануда ты ебучий. Так, условия, да? М-м, короче, хочу как у Хаббарда. — Конкретнее. Хидан перестает дурачиться, рывком подается ближе, сцепляет пальцы в замок, глядит тяжело, пытливо, в расширенных зрачках красных глаз тонет отражение цветастой вакханалии танцпола. Над верхней губой у него блеклый след от занюханной дороги, узкие ноздри окрашены болезненно-розовым. — Овец должен стричь тот пастух, что охраняет их от волков. Налоговики с их слежкой меня бесят! Да и сами овечки жалуются, стенают, что их достали блохи. Какузу прикидывает в уме расклад. — Ты хочешь уйти от федеральных подоходных налогов? — Ага, хер им за щеку, а не мои бабки! Какузу хмурится, подтягивает в памяти нужные данные. — Есть прецедент с церковью Саентологов. По третьему пункту пятьсот первой статьи: «об освобождении от налогового бремени материнской церкви и связанных с ними благотворительных учреждений, миссий, организаций, работающих на благо общества». — Да-да, типа того. Лишь бы мои овечки не печалились о деньгах и прочей ерунде. Какузу едва может сдержать тяжкий вздох, этот клоун посмел приравнять деньги к «прочей ерунде» — уму не постижимо! Такое, даже будучи атеистом, он и сам бы назвал богохульством. — Ты обсуждал это с Учихой? — Ага. Он обещал подготовить бумажки, но сказал, что без толстосума вроде тебя, такие вопросики не решаются. Типа, насилием здесь не сработать, нужно подкупать их серьезными бабками, постами там всякими или шантажом. Мол ему в одно рыло такое не потянуть. Сказал, нам нужен ты. Какузу узнает почерк Учихи и его склонность к изысканным многоходовкам. Понимает, как бесшовно вписать себя в эту схему. — Он прав, не потянуть. У меня есть нужные связи в Минюсте, в Сенате. В союзе с Учихой я могу оказать давление на федеральных судей и лоббировать ваши интересы. Хидан светлеет лицом, ухмыляется. — Заебись! Это то, что нужно! — он откидывается на диване, лохматит прилизанные светлые волосы. — Мы с Владыкой оберегом выступим для твоего гнилого сердца пред ликом темного жнеца, а ты, в ответ, встанешь на страже интересов моих агнцев. По рукам? Какузу с неприятным холодком прикидывает в уме, во сколько ему обойдется эта сделка, но все же жмет протянутую ладонь. Она сухая и неестественно, нечеловечески горячая. — По рукам. Пара встреч, пяток скучных кулуарных разговоров, грязный шантаж, возмутительно щедрый подкуп пары сенаторов от ультраправых — все во благо высшей цели. В связке с Учихой работать легко и на удивление приятно, тот оперирует фактами и юридическими нормами беспощадно точно и четко, словно хирург - скальпелем. Мелочи вроде этики, морали и репутации его не волнуют, хладнокровный, расчетливый, Учиха стальными тисками дожимает тех, кого не сумел прогнуть грубой силой и деньгами сам Какузу. Из тени, без лишнего шума, они двигают документы снизу вверх, переставляя шахматные фигуры в нужном порядке, их личные интересы быстро обрастают подписями и печатями на гербовой бумаге. Спустя месяц Какузу встречается с Хиданом в частном лаундж-баре, с силой швыряет папку Хидану, тот перехватывает ее у самого лица, беззлобно, скорее по привычке, огрызается: — Себе так в рожу бросай, старикан! Никакого, с-сука, почтения к духовному лидеру! Какузу игнорирует оскорбления, лишь спокойно подводит итог своим трудам: — Налоговые послабления для церкви, адептов, для всякой сопряженной с вами организации. Хидан шебуршит бумажками, с нарочито сосредоточенным видом вглядывается в мелкие строчки. В баре слишком темно, сизо и мутно от сигарного дыма, чтобы разобрать хоть слово. — Не делай вид, будто можешь разобрать хоть что-то. Хидан злобно вскидывается, оттопыривает средний палец, а затем, вдруг разом угомонившись, сминает папку, пряча ее во внутренний карман кожаной куртки. — Ладно, старикан, верю на слово. — Теперь ты невозбранно можешь стричь своих овец. Пришло время платить по счетам. Хидан залпом опрокидывает в себя целый стакан виски, крошит зубами кубики льда. У Какузу ноют десна от этого зрелища. — Ты поклоняешься золотому тельцу, — ровно, без обычного презрения, говорит Хидан. — Все возложил на алтарь своей жажды: молодость, душу и сердце. И теперь ты разуверился в его могуществе, приполз просить помощи у единственного истинного Бога. Какузу стоит больших усилий не закатывать глаза. — Если преклонишь колено, если очистишься от скверны золотого порока, Вседержитель примет тебя. — Давай конкретно: что делать? Хидан перегибается через широкий дубовый стол, зрачки его расширены не то от алкоголя, не то от порошка, только у самого края — узкая кайма красной радужки. — Все просто: отринь идолы, забудь о гордыне. Просто уверуй в Джашина. Уверуй и вознесешься в царствие его. Какузу буравит взглядом опустевший стакан с остатками льда. Просто уверовать? Серьезно? Дерьмо. Сука! — Хидан. — Да? — Иди нахер.