Худший из святых

Вопреки ожиданиям, Хидан едет не в сторону пригорода, а по жаре и чертовым пробкам тащится вдоль Парк-авеню, сворачивает на пятьдесят пятую, бросает машину на парковке у «Плазы». — Зачем мы здесь? — Увидишь, — заговорчески улыбается Хидан, натягивая мятую бейсболку с лозунгом: «Сделаем Америку снова великой!». Ну да, конечно, из всех республиканцев этот клоун выбрал себе подобного. Хидан волочет его к парку, прямиком к киоску с хот-догами. — Ты серьезно? — звереет Какузу. — Серьезнее некуда! До мессы еще куча времени, а лучшие хот-доги только у старика Ичираку, он сам маринует лук и огурчики в пряном соусе, пальчики оближешь! — с энтузиазмом продавца из телемагазина тараторит Хидан, делает заказ: — Мне два детройтских. Ты что будешь? Какузу отказывается, перспектива жрать сомнительный фастфуд с лотка его не прельщает. — Зануда! Тогда мне еще один французский, и горчицы побольше. Игнорируя лавочки, Хидан тянет его на газон, расстилает на траве куртку, беззастенчиво оставаясь полуголым, падает сверху и принимается с неистовой жадностью поглощать еду. — Что я здесь делаю? — М-м? — Ты оторвал меня от дел под предлогом, что настал «мой день». Поэтому я и поехал с тобой. Хидан слизывает с пальцев жижу соуса, вытирает рот скомканной салфеткой, отвечает с набитым ртом: — Мне был вещий сон, в нем ты забрал четыре чужих сердца, но все равно погиб, потеряв их все до единого. Проснувшись, я осознал, что спасение твое — не в руках людских, но во власти Вседержителя. Только он один открывает врата с того света. И я набрал Учиху, он сказал, что ты чалился в госпитале и сегодня должен был откинуться. Разве бывают такие совпадения, а? Очевидно же, это знак свыше! Так я и вдал по газам, чтобы перехватить, пока ты не наделал глупостей. Какузу далек от того, чтобы придавать значения паре совпадений и наркоманскому сну. Но тут Хидан выдает кое-что интересное: — Я ведь тоже умирал, прям как ты! Сердце встало на метадоне, я же не думал, что в рехабе всерьез говорили не мешать его с алкоголем… Но не важно. Я просто понял, что это тоже не случайно, это знак! Какузу, кровно заинтересованный, скидывает пиджак и садится на траву возле Хидана, внимательно глядит ему в лицо, за стеклами очков глаз не видать. — Так, с этого места давай подробнее: у кого еще из переживших инициацию была клиническая смерть? Учиха? Хидан пожимает плечами, его белая кожа стремительно наливается горячечно-розовым цветом ожога. — Хм, Учиха приполз уже полутрупом, аж на солнце просвечивал. Не удивлюсь, если побывал в реанимации. Какузу достает телефон, набирает, Учиха отвечает с пятого раза. — Это срочно? — У тебя была клиническая смерть? Учиха молчит с полминуты, отвечает коротко, но откровенно: — Да, под фентанилом, остановка дыхания на три минуты. — Ясно. Какузу сбрасывает звонок, массирует виски. Кажется, туман войны начинает рассеиваться. — А прочие? — Хер знает, я слежу что ли за ними? Сам спроси. — Есть их контакты? — Мне незачем звонить, я их чувствую, — отмахивается Хидан, жуя второй хот-дог. Чувствует? По загривку ползут мурашки, несмотря на жар солнца кожу продирает неприятным предчувствием. — Как это работает? Твоя связь с… адептами? Хидан, торопливо перемалывает зубами неопрятную массу, говорит легко, почти небрежно: — Пошевели пальцами на ногах. Они теплые, живые, чувствуешь же? Вот и у меня так, я просто ощущаю, что они есть. Я знаю, что они живы и благоденствуют, существуют согласно заветам Владыки. В памяти свежи слова Учихи: «ты будешь игрушкой в руках неведомой и жестокой воли». Значит ли это, что примкнувшие к культу — во власти Хидана? — А управлять ты ими можешь? Хидан с искренним недоумением спрашивает: — Зачем? Какузу легко находит десяток причин, но озвучивает одну, самую очевидную: — Откуда тогда берешь деньги для безбедного существования? Хидан разражается хохотом, из его рта летят ошметки еды. — Милостью Владыки не бедствую! Ибо каждый, кто исполнен его благостью, жаждет выказать признательность, ведь я открыл им дорогу к Вседержителю. Какузу укладывает кружевной треп Хидана в четкие рамки логики, резюмирует: — Значит, живешь на пожертвования адептов? — Ну-у… типа того. Мне ж много не надо, только поесть и выпить, переночевать где-нибудь, у дилера закупиться, да тачку заправить. Я же не из вашей касты корыстолюбцев, мне самолеты и небоскребы нахер не упали! Живу как простой смертный, — Хидан тянет в ухмылке испачканные кетчупом губы. — Все последние восемь лет? — Разведка донесла? Какузу не считает нужным отвечать на глупые вопросы. — Получается, живешь бездумно, раз в месяц приносишь жертву своему богу. И все? Никаких высших целей, амбиций? Не хочешь масштабировать секту, вовлекать в нее влиятельных людей ради выгоды и власти? Хидан скидывает тяжелые ботинки, зарывается бледными ступнями в сочную траву. Подставляет скрытое очками и бейсболкой лицо яркому солнцу. — Мне срать на такое. Выгода, блять, влияние — все в твоем мире. Суета сует, хуита, бессмысленная и утомительная. Пред Владыкой все люди едины, он не с земным мерилом к душе подходит, а со своим, с божественным, — изрекает Хидан неожиданно строго. — Я знаю свое место и не стремлюсь попрать оказанное доверие: лишь проводник, свидетель, инструмент, обзови как угодно. Удел мой прост и безыскусен — вести безбожников к свету. И я доволен. Я охуеть как счастлив! Ведь годы скитаний по притонам окончены, я нашел свой дом в объятиях истинного Бога. Какузу долго молчит, переваривая. Забавно, он сумел задеть собеседника за живое, но совсем не там, где планировал. Он собирается задать еще пару колких вопросов, но возле ног приземляется кислотная тарелка фрисби, пацан лет пяти кубарем катится следом, вспахивая зелень газона лицом, разражается громким ором. — Зайка, ты в порядке?! — кричит подлетевшая мамаша, вытаскивая из сумочки пачку влажных салфеток, размазывает по сопливому лицу детеныша кровь вперемешку со слезами и грязью. — Солнышко, потерпи! Сейчас мамочка все уберет, станет легче. Хочешь, пойдем есть мороженое? Или в зоопарк? Котик, все пройдет, поверь маме… Хидан приспускает очки в яркой оправе на кончик носа, внимательно оглядывает причитающую мамашу, окликает уверенно: — Кэндис! Женщина на мгновенье отрывается от чада, секунду хмурит ярко нарисованные брови, а потом ее неестественно пухлые губы складываются в радостной улыбке. — Хидан! Какими судьбами? — Да так, решил перекусить. Ты же сама говорила, что у старика Ичираку лучшие хот-доги на Манхэттене, ну я и подсел, — оживляется Хидан. — Детка, ты будешь в «Мэррилун» на этих выходных? — Конечно, сладкий, буду в субботнюю ночь, как и всегда. Приходи и друга приводи, он вроде ничего такой, — стреляет женщина густо подведенными кукольными глазами в сторону Какузу, игриво поводит плечами под тонкой тканью светлого топа, не забывая баюкать в объятиях затихшего ребенка. — Он тебе не понравится, — отмахивается Хидан. — Скряга, что пиздец, останетесь без чаевых. Кэндис нарочито разочарованно дует сочные губки, корчит недовольную мордашку. — Ну, тебе мы всегда рады, дорогуша. Тебе понравится новое шоу: золотая эпоха джаза с живым оркестром и винтажный бурлеск, отпадные костюмы от самого Клинта Рамоса! Он, между прочим, в том году взял «Тони» за бродвейскую постановку. Такое нельзя пропустить, поверь, это пушка! — Убедила, — склоняет голову Хидан, шутливо снимая бейсболку, словно джентльмен — шляпу. — Почту за честь побывать на премьере. — Будут Лили Сент Кир, Блейз Старр, даже Уна Кивела! — Святые угодники, это как воссоединение «Спайс Герлз»! — с неподдельным трепетом отзывается Хидан. — Так я о чем! Бриллиантовый состав лучших девчонок Восточного побережья! Только один сезон и без повторов. — Такое нельзя пропустить. Я буду в первых рядах, детка. Женщина цветет искристой ласковой улыбкой, отпускает детеныша, подается к Хидану ближе и игриво царапает острыми коготками, поддевая цепь увесистого кулона. — Приходи, сладкий, мы покажем тебе небо в алмазах. — Всенепременно. Затихший было малолетний сопляк подает признаки жизни, швыркает разбитым носом, требует внимания непутевой мамаши. Та спешно прощается и отчаливает. — Потрясающе сочная девка, — вздыхает Хидан, глядя ей вслед. — Чемпионка штата по художественной гимнастике, призер кубка мира по пилону. Ты бы знал, что она умеет творить бедрами — чистый восторг!.. Какузу далек от сладострастных фантазий, он лишь досадливо морщится. — Не интересует. — Да-да, старпер, подозреваю, что тебе, дряхлому импотенту, глубоко срать на радости жизни. Какузу раздраженно фыркает, он не так стар, чтобы причислять себя к стану импотентов, но спорить с Хиданом желания нет. — Без комментариев. Хидан трет покрасневшую переносицу, нравоучительно заявляет: — Веселись, юноша, в молодости твоей, и да вкушает сердце твое радости, и ходи по путям сердца и по видению очей; только знай, что за все это Бог приведет тебя на последний суд! Какузу с трудом сдерживает искренний смех, уже лет тридцать его не называли «юношей». — Это твой бог так велит? — Это Екклесиаст! Так царь Соломон мудростью делится, неуч. Какузу с необычайным для себя тактом решает промолчать об очевидной дисграфии Хидана, ведь иначе не объяснить чудеса орфографии в его сообщениях. — К тому же это вправду будет ее последний сезон, без повторов, все, как Кэндис и сказала. Ведь над ней уже простер длань черный жнец. — Она скоро умрет? Хидан щурится, ловая вдалеке точеную фигурку девушки, играющую с сыном в фрисби. Уверенно кивает: — Да. Это неизбежно. — И ты не попытаешься заманить ее к себе? Хидан распахивает глаза, смотрит с искренним осуждением. — Ты, сука, за кого меня держишь? За мормонского выблядка, что обивает пороги и клянчит мелочь? Какузу не считает нужным отвечать на почти риторический вопрос, у него маловато данных, чтобы вступать в подобные споры. Хидана устраивает его молчание, он ложится на спину, закладывает в рот сорванную травинку и, словно ни к кому не обращаясь, тихо бормочет: — Эта малышка не боится смерти. Искренне верит, что исповедь и епитимья купят ей входной билет в рай. Такие сердца не во вкусе Владыки. Какузу любопытно, он пытается разобраться в механизме отбора. — Значит, сердца грешников и атеистов твоему владыке по вкусу больше? Хидан лениво поворачивает голову. — Что, шкурный интересик в жопе свербит? Какузу расстегивает ворот рубашки, закатывает рукава, яркое солнце начинает припекать даже его смуглую кожу. — Допустим. Хидан заходится едким ржачем: — А нахера тебе бежать от смерти? Старик, ты даже не умеешь жить! — Заткнись! На задворках сознания Какузу допускает, что в словах Хидана есть зерно истины, но быстро отметает и тень сомнения. Он хочет жить. Он будет жить. И сделает все возможное, чтобы не умереть. На исходе жаркого дня Хидан легко взлетает по каменным ступеням и распахивает створки массивной двери. — Дорогая, я дома! — Кричит он в торжественную тишину пустого атриума. Своды высокого потолка множат его голос эхом, в глубине, у алтаря, возится старик в сутане, он приветствует Хидана почтительным поклоном. — Господин, мы почти закончили приготовления, еще полчаса и начнут прибывать веряне. — Вина, — Хидан щелкает пальцами, вальяжно располагаясь на деревянной скамье последнего ряда. Старик подносит ему кувшин и серебряный потир на длинной ножке. Хидан наполняет старинную чашу до краев, пьет жадно, будто это не вино для Евхаристии, а газировка в закусочной. Шлифует богохульную картину электронкой, выпуская в закатный полумрак витражного света приторный дым. — Красота-а, — тянет Хидан, закидывая ноги в пыльных ботинках на спинку скамьи впереди. Какузу далек от пуританского ханжества, его по-своему забавляет то, как вольно Хидану в доме хтонического бога, под скудным прикрытием католического храма. Словно Хидан и не в церковь пришел, а завалился в любимый стрипушник, где требует налить ему с порога и обслужить по высшему разряду. В кармане вибрирует телефон, голос Орочимару ровный, монотонный, он говорит быстро и четко, будто читает с листа: — Аппарат отключили двадцать минут назад, сердце вылетит из «Мидуэй» частным рейсом на джете. Моя команда уже начала подготовку, ты должен прибыть в госпиталь в течении двух часов, иначе орган будет непригоден для трансплантации. Коллега, проводивший изъятие, уверял, что сердце в отличном состоянии, донор всю жизнь занимался велоспортом. У тебя хорошие шансы. Какузу замирает в проходе между рядами, с распятия и с витражей, отовсюду на него устремлены укоризненные взгляды мучеников и святых. Только в глазах Хидана — прохладный блеск злого любопытства. С такого расстояния он не мог слышать Орочимару, но Какузу не тешит себя иллюзиями. Хидан все знает. И теперь, с затаенным восторгом, наблюдает за его метаниями, смакует муки выбора. — Первое из четырех, все как в моем сне, — Хидан выпускает изо рта слова вперемешку с густым ягодным паром. — Немало, но на три меньше, чем у Рокфеллера. В трубке раздается шорох, Орочимару недовольно повышает голос. — Какузу? Ты слышишь меня?.. Хидан отставляет кубок, неспешно и нараспев читает исковерканные строки псалма Давидова, голос его непривычно глубок, мелодичен, он вибрирует, отражаясь от стен: — Ступая долиною смертной тени, не бойся зла, ибо ты со мной. Мой жезл и посох успокоят тебя. Уготовлю я пред тобой трапезу из врагов твоих, умащу елеем голову и наполню чашу твою. Походкой хищника Хидан ступает в полумраке, протягивает руку розово-бледной ладонью вверх. Глаза его — кровь в ночи, гипнотически пульсируют переливами тени и света, увлекают на самое дно. Илистое, мрачное и хладное, полное неизведанного. Голос Орочимару в динамике отдаляется, становясь нечетким, глухим. Мир дробится, распадаясь осколками прежде знакомого и безопасного. Ныне — почти иллюзорного. Какузу умел принимать важные решения быстро и четко, без сожалений. Даже в патовых ситуациях он оставался спокоен, мозг его работал как счетная машина — только нули и единицы. Сейчас… все иначе. Его больное, умирающее сердце частит, сбиваясь с холодного ровного хода, рассылает по телу жар, проступает испариной. Впервые за много лет он испытывает искреннее юношеское смятение. Ноздри Хидана по-звериному чутко подрагивают, словно он может учуять то, что скрыто в душе Какузу. Словно он может прочесть его мысли. — Испытание веры, — говорит он негромко, словно ни к кому не обращаясь. — Пришло время решиться: трепыхайся и дальше в плену тлетворного страха, либо… ступай со мной. Благодатью и милостью я проведу дни жизни твоей, ведь пребудешь ты в доме Владыки. В глотке заходится ток пульса, виски покалывает от напряжения. Счетную машину коротит, вместо результата она выдает ошибку. Слишком мало вводных данных, слишком много допущений, не подкрепленных фактами обещаний. Слишком… С необычайной осторожностью Хидан касается груди Какузу кончиками пальцев. Жар его просачивается сквозь слои плотной ткани, сквозь кожу и кости, прямиком к нервно бьющемуся сердцу. Шепот, полный терпких винных паров обжигает губы: — Я есмь дверь: кто войдет мною, тот спасется от гибели. Кто мною войдет и приведется к Владыке, и примкнет к земным стадам Его, получит великую неустрашимость, как сам Вседержитель. Под полами широкой косухи — гладкий белый торс, на коже — ни следа от десятка самоубийственных ударов, ни шрама, ни черточки. Какузу был свидетелем чуда смерти и воскрешения. Раз за разом, в корчах и в муках Хидан на его глазах попирал естественный ход вещей. Терновым кустом, объятым пламенем, он оставался невредимым вопреки здравому смыслу. Неопалимая купина в теле грешника и сластолюбца — вот, что он есть. И теперь он манит в след за собой, обещает Какузу невозможное. — Ничто не случайно, ни один смертный не познает имя Джашина без воли Его. И если ты оказался на моем пороге — тебя вела длань Вседержителя. Ты уже отмечен его благословением, осталась последняя малость: отдайся! Вверь свою душу и свое сердце в руки Его! Удар за грудиной, еще удар, издыхающему сердцу по нраву сладкий посул. Оно вдруг усмиряет свой бешеный ход, успокаивается, начинает биться исправно и стройно, как надо. На ум приходит избитая истина, что всегда давала Какузу преимущество в деле: нельзя математически учесть все риски, нельзя быть на сто процентов уверенным в своей правоте. Случаются моменты, когда можно доверять лишь чутью, тонкому звоночку интуиции. И сейчас в ушах Какузу — не звоночек, а раскат колоколов. Телефон падает на каменные плиты пола, разбитый экран идет рябью и гаснет. Какузу накрывает мраморную ладонь Хидана своей, контрастно-смуглой, шевелит губами, но слышит свой голос будто издалека: — Веди, сукин сын, раз уж взялся. Хидан возводит руки к каменным сводам. — Вседержитель, прими наш скромный дар, пролей над склоненными головами твою благодать! Фигуры во мраке подражают, воздевают руки, режут тишину сдавленным восторженным шепотом, вторят сонмом голосов. — Именем Владыки нашего, Господина сущего — Джашина. Являю вам волю его, Несмертного, простирающего могучую длань над жизнью и погибелью каждого отрока и отроковицы. Внемлите мне! Хидан со странной нежностью берет Какузу под локоть и тянет вслед за собой, в круг света, что обрамлен тенями безликих фигур. Он вкладывает в его ладонь нож из черного стекла, говорит повелительно, властно, но в то же время вкрадчиво, ласково: — Испытание веры. Здесь и сейчас. Какузу стискивает мокрые пальцы вокруг ребристой рукояти. — Решайся. Ибо лишь истинно павший может вознестись, может отринуть сущее и прозреть! Тело Какузу, несмотря на болезнь — отчаянно сильное, оно противится чуждой воле, застывает скульптурой из вибрирующих мышц и натянутых жил. Пуговицы рубашки с дробным стуком раскатываются по каменному полу, оголенная, влажная от пота грудь ловит тонкие колебания спертого воздуха, поднимается и опускается в такт возбужденному дыханию. Несмотря на разницу в росте, Хидан возвышается белоголовым исполином, глядит безотрывно и жадно, с присущей его безумию страстью. И Какузу вдруг, наперекор закаленной воле, оступается, плывет под жаром алых глаз, кожа и кости его тают слезами воска, истекают под ноги бесформенной податливой лужей. Никогда прежде, ни за какие деньги, Какузу не был объят таким всепоглощающим вниманием другого человека. На миг он абсолютно искренне ощущает себя центром чужой вселенной — фокусом всех устремлений, надежд и желаний. Беспокойное сердце щекотным трепетом отзывается, тянется к источнику мнимой безграничной любви и принятия. И Какузу падает на колени, не чувствуя боли, врезается в каменные плиты. К его спине горячей тенью льнет Хидан, обнимает руки бархатными кандалами, опаляет ядовитым шепотом чувствительную шею. — Подлунный мир — все суета, — нараспев читает он, щекоча затылок. — Что пользы человеку от всех трудов его, которыми живет он? Род проходит, а земля пребывает во веки. Восходит и заходит солнце, идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится на ходу своем, и возвращается на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполнить: к тому месту, откуда реки берутся, они возвращаются, чтобы вновь течь. Не может человек пересказать всего, как не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет. И что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем и под светом луны! Ведомый властью потустороннего зова Какузу взрезает кожу аккурат над биением сердца, кровь окропляет пыльные плиты, стекает по клинку теплым, густым. Розовой мякотью языка Хидан собирает алые капли, в чертах его крепнет восторг одержимости. Босой ступней Хидан рисует кровавый круг, вписывает треугольник, перехватывает рукоять черного лезвия, оно бликует масляно, ярко. На угловатом лице — предсмертная маска, искаженная рисунком экстаза. — Познай боль, — любовно и сладострастно призывает Хидан. — Познай Владыку. Стань частью его! Стань им! Черное стекло входит в плоть беспрепятственно, будто вонзаясь в подтаявшее масло. До рукояти. До смерти. Секунда, другая… Сердце Какузу коротит. Цепь замыкается, искрит в агонии. Изо рта бурым сгустком вылетает кровь, пачкает и без того грязные плиты. Сердце, бесценное сосредоточение его бытия — заходится болью и ужасом, замолкает, обрывая свой ход. В багровом круге умирает Хидан, вместе с ним погибает и Какузу. Их обоюдоострой вуалью накрывает пелена глубинного мрака. Это она — истина. Правдивая смерть, а не фикция, что с ним приключилась ранее. Какузу делит гибель сердца с Хиданом. Смерть теперь — одна на двоих. От этого почему-то невообразимо легко, почти невесомо. Больше нет боли, нет страха. Только тихий, всепроникающий трепетный морок. Восторг. Будто в преддверии оргазма, за секунду до падения в бездну плотской любви. Какузу опускает веки. Он здесь и сейчас. Он все еще жив за мгновенье до смерти. Он… Костер потрескивает, оранжевые языки пламени пожирают сухой валежник, отбрасывая во мрак переменчивые рыжие отблески. Над головой, от края до края — бездонный купол, бархатный и манящий, пронизанный искристыми жилами ярких, смутно знакомых созвездий. Долгий перерыв между миссиями — редкая благость, упавшая на их головы волею случая. — Значит, ты убежден, что бессмертен? — спрашивает Какузу, перебирая в пальцах пачки купюр. — Бессмертен всякий, вошедший в объятия Владыки. — Получается, те, кого принесли в жертву твоему богу — тоже бессмертны? — Ты скудоумный? — с отвращением морщится Хидан так, словно под носом у него обнаружился смердящий труп недельной давности. — Жертвы — одно, а возлюбленный служитель — другое. — Значит, твои жертвы просто умирают? Для их душ бессмертия нет? Оно лишь для тебя одного? Хидан чешет в затылке измазанной сажей ладонью, пожимает плечами. Плащ в красных облаках стекает вниз, голый торс светится в темноте белой статуей. — Их жизни — древесина в костре, они обращаются в пепел, чтобы дать пищу огню. То бишь Владыке. Что с ними дальше? Да кто их знает. Может, подыхают с концами. Может, еще вернутся букашками, сорной травой, духами или призраками. Или людьми. Мне их судьба неведома, да и на хер не сдалась… Какузу заканчивает пересчет, щелкает латунным замком на дубленой коже. Он ворошит палкой костер, стряхивает с рукава налипшие искры. Хидан вытягивает длинные ноги в грязных сандалиях, откидывается на удачно подвернувшуюся стену ржавого песчаника за спиной. Ночной привал дает передышку от дневной суеты и вечной спешки, располагает к беседе. — Значит, жизнь твоя будет длиться столько, сколько стоит подлунный мир? — затачивает вопрос острее Какузу. Хидан щурит красные всполохи глаз, задумчиво хмурится, но отвечает уверенно: — Я жив, покуда мне благоволит Владыка, судьба моя в руках Его. — Покуда ты приносишь кровавые жертвы и восхваляешь эту сущность, тебе неведома смерть? — не отступается Какузу. — Ну… да, — с толикой зародившегося сомнения отвечает Хидан, однако к нему быстро возвращается привычная непоколебимая решимость. — Ты смотришь на сущее с животной примитивностью. Твои выводы — одномерный рисунок на плоском холсте. А сущее…оно многогранно! Оно простирается вперед и назад во времени и в пространстве, пронизывает тела тонкие и те, что исполнены кровью. Это больше того, что ты облекаешь в слова «жизнь» и «смерть». Ты, с-сука, этот, как его… материалист проклятый! Последнее из уст Хидана звучит как худшее из оскорблений, но Какузу остается глух к нелепому выпаду. Он гнет свою линию. — Проживая в непостижимом мире неведомых сущностей, ты лишен всякой конкретики. В любую минуту твой бог может отвернуться, может предать тебя гибели, — бесстрастно рубит Какузу правду, как ее разумеет. — Получается, твое бессмертие — фикция, прихоть сил, о природе которых ты не имеешь ни малейшего понятия. Хидан садится прямо, скрещивает руки на груди в оборонительном жесте, он явно не согласен с прозрачной логикой Какузу. — Ты — скотский безбожник! Смеешь корить веру за саму ее сущность? Прими как истину: в природе божества — его непостижимость. Ни умом, ни расчетами, ни опытом ее не охватить! И каждый, познавший Владыку должен осознать эту истину. Ибо вера — единственная правда. Только приняв ее как есть, ты сможешь обрести покой от суетных и недостойных мыслей. Какузу молчит, с минуту пялится в огонь, а потом разражается хохотом: — Дурак! Хидан бледнеет и без того бескровным лицом, скалится яростно, обнажая клыки под мякотью розовых десен. Будто дикая кошка, он пролетает сквозь пламя костра, валит Какузу на лопатки, прижимает сухим, горячим телом к каменистой земле. — Не смей! Ты — слепец, ты — кусок малодушного дерьма! Ты желаешь посеять смуту и должен сдохнуть, падаль безбожная! — орет он, брызжа пенной слюной. Какузу блокирует выпад клинка, позволяет маскам оплести противника черными путами, стиснуть белое горло. Удушение — сладостное, могучее чувство контроля над трепещущей жизнью, оно зудит неистово, пламенно-остро. Глухо, приятно хрустят позвонки, дробясь в костную крошку, белобрысая башка безвольно повисает, сборя кожу. — Тупой ты нечестивец! — исходит на говно Хидан. Какузу отстраняется, давая Хидану возможность успокоиться в тесном плену чернильных пут. Без настроя на битву, ему скучно, ведь исход очевиден: он не сможет прикончить ублюдка, лишь зря потратит время и силы. — Приди в себя, — холодно велит Какузу. Хидан возвращает голову на место, болезненно морщится от ощущения срастающихся позвонков, усмиряет пыл. Неожиданно, веселеет, переменяется и выдает легко, без всякой злости: — А ты ведь до дрожи в поджилках боишься смерти, а? Потому и копишь сердца, старый скряга! Какузу не видит причин отпираться. — Допустим. — Хах! Старик, ты во власти сомнений и страхов, ты — скопище иллюзий о жизни и смерти. Тем хуже! Ибо безверие — твое второе имя, твоя погибель. Какузу мог бы противиться, но слишком опытен для самообмана, он позволяет Хидану говорить дальше и заливаться безумным, истерическим хохотом. — Ты мечтаешь обрести бессмертие, но слишком пуглив, чтобы уверовать в него! Какузу стоически сносит приступ чужого веселья, спокойно кидает в костер пару сухих веток. Он стар для такого накала страстей, слишком много пережил, чтобы вестись на очевидные подначки. Хидан лежит на сухой земле, серебристый оберег его посверкивает на мокрой от пота груди. Ночная птица тревожно кричит, бьет крыльями, шумит ветер в черных кронах. Далеко-далеко, в чаще темного леса — тягучий, вибрирующий, разливается стук барабанов. Какузу вскидывается, готовясь отразить нападение, земля под его ногами дрожит в такт глухому рокоту. Хидан, вопреки ожиданиям, не делает попыток подняться, глядит с любопытством и недоумением. — Эй, ты чего? — Ты разве не слышишь? Звук, удары? Хидан лениво приподнимается на локтях, внимательно прислушивается, отрицательно качает головой. Стук нарастает, становится громче, отдается в ступнях, в каждой косточке тела. Спокойствие Хидана бесит. — Подъем! Оно приближается! Какузу сжимает рукоять куная, усилием воли давит зарождающуюся панику. Хидан смотрит на него почти с жалостью, говорит тихо, будто боясь спугнуть: — Какузу, неужели ты не узнаешь его? Маски и мускулы — все приходит в движение, в полную боевую готовность, топорщится десятком взведенных щупалец. — О чем ты?! Хидан приближается осторожно, кладет ладонь на тугие стежки черных швов под ключицей. В руку ему послушно толкается разогнавшееся сердце, одно из пяти. — О нем. Ты глух к его биению, но время для игр прошло. Услышь его. Или оно замолкнет навсегда. О чем это он?.. Тудум-тудум. Глухие удары за сплетением ребер. Тудум-тудум. Какузу вдруг прошивает насквозь леденящим осознанием. В секунду он все понимает: дикий грохот барабанов не в темном лесу — в его груди. Это звук его сердца. Изнемогающего от перегрузки, в агонии гонки со смертью. В плену у нарастающего ужаса, Какузу кладет ладонь поверх пальцев Хидана — под слоями плоти бьется окровавленный комок угасающей жизни. Тудум-тудум. Новорожденным зверем его сердце трепещет, рассылает по телу волны первородного ужаса. Впервые за долгое время Какузу по-настоящему слышит его — свое сердце. — Чувство… кажется, будто я умираю, — немеющими губами шепчет Какузу. — Тебе не кажется, ты и вправду умираешь, — мягко, с искренней нежностью отвечает Хидан. — Не противься року, он неизбежен. Его руки горячими тисками оборачиваются вокруг груди Какузу, голова утыкается в шею, щекоча подбородок прядями белых волос. — Прими свою смерть так, как принимал прежде лишь жизнь. Какузу взбрыкивает, протестуя, но быстро смиряется, закрывает глаза. Что-то в безумной логике Хидана трогает струны его очерствевшей души. Жизнь и смерть — тело первородного змея, кусающего себя за хвост. Лишь начало и конец замкнутой цепи. Они едины. Впервые за долгую-долгую жизнь Какузу отпускает себя, позволяет страху, смирению, больной надежде и ледяному бессилию нахлынуть бурной волной, накрыть с головой. Он сам открывает перед чувствами все возведенные заслоны, крушит плотины, сносит оборонительные башни. Он открыт, обнажен и чувствителен, словно оголенный нерв. Какузу тонет в чёрно-красном омуте широко раскрытых глаз. — Будь здесь и сейчас, покинь этот мир, но останься со мной. Умри и возродись! — Лихорадочно шепчет Хидан, безо всякой злобы, но с глубоким облегчением, с искренней радостью. — Во славу Вседержителя, единого и несмертного, будь со мной! Какузу сглатывает едкую горечь протеста, смаргивает рефлекторные слезы. Костер истлевает, поглощая последнее топливо, мир погружается во мрак. Здесь и сейчас. Он может… нет, он должен! Должен остаться. С ним, с Хиданом. Меж ними натягивается, звенит тонкая жаркая нить. Сквозь время и пространство, меж мириадов миров — она одна путеводной звездой освещает узкую дорожку к брезжущему всполоху света. И Какузу хватается за нее, тянется навстречу. Он будет жить вопреки всему. Он будет жить ради…