Найди на моем сердце живое место

По-началу это казалось всего-навсего попыткой мести для Верховенского. Банально и скучно… Зато как понятно. Николай Всеволодович Ставрогин отнюдь был тем еще бесом и человеком страшным, покуда сам Сатана не слыл его другом. Просто до чертиков нравилось ему силком держать Петра рядом с собой. Хорошо по-дьявольски. Дьявольски было хорошо, наблюдать за застланными соленой водой глазами Петра. Приятно было видеть разбитые в кровь губы. Синяки по всему телу… Это всё Пьер стал принимать как должное сему. Молодец, Ставрогин! Что сказать, просто умница. По-скотски оно приятно. Однако же, всё это Николаю скоро начнет надоедать, ведь глаза у Петра были настолько тусклы, настолько мертвенны, что взглянув на них — мурашки по коже пробегаются. Точно не жив человек. А может это лишь пустая оболочка и ничего более не осталось? Как говорится: душа тело покинула. Ставрогин был человеком высокого нраву… Словно паук, выжидавший, когда в его крепкую, дорогую паутину залетит добыча. Да не абы какая. Николай Всеволодович никогда бы не принял обыкновенную муху. Нет… в его руки всегда попадало что-то более ценное, неуязвимое. Широкая ладонь Николая еще более потяжелела за то непростое для двоих времечко. А душу отводить он умел. Это Пьер тоже поймет. Правда, чуть позже… Только Петр давно разучился себя жалеть и любить. Не находил он в себе больше этого. От чего-то разучился он такой науке… Не умел. Не знал. Он больше не походил на дитя тьмы. Что-то детское и беззащитное проснулось в нем. Что-то непонятное. Только тяжелел камень с каждым разом на его шее, вниз тянул. Абы не споткнуться, не упасть. А это он мог. Ослабел, за последние годы. Зараз наливалась тяжелым свинцом и душа его, а сознание сворачивалось сухим страхом. Горло перекрывало так, что дышать мешало. Стук в дверь. И Пьер снова кошачьими шажками топчется босыми ногами по холодному полу. Он уже давно перестал встречать Николая Всеволодовича с каким либо страхом. Верховенский считал, что ко всему он уже в этой жизни привык. Равнодушие его доходило до самых позвонков и грубо ударяло по самым выносливым клеточкам нервов. — Еще раз увижу, что босой по дому бегаешь - без ног ходить научу, - зло процедил сквозь зубы Ставрогин, встрепенувшись и согнав с широких плеч своих таящий от домашнего тепла снег. Возвратился он домой в потемках. Думалось, что все хорошо будет, да только ударила Николаю в голову пьяная, иссиня желтая злоба на Пьера, что так давно наполняла сердце Ставрогина. Петр тихо задрожал, чувствуя, как его шею туго обхватывает невидимая петля. Он редко сотрясался от взгляда Николая и все опускал взгляд. — Жар у вас, Николай… - Совсем тихо прошуршал юноша. Почти неслышимо, однако Николаю хватило слуха, чтобы разобрать шепот ближнего. Хотел Верховенский что-то добавить, только рот открыл, да глазами серыми поводил по высокому телу пред собой. Глаза у нигилиста раньше были и вправду красивы. Раньше… когда заводил он речи со Ставрогиным на распев, когда ехидная усмешка не спадала с лица его. Николаю Всеволодовичу нечасто выпадал шанс увидеть Пьера без маски. Когда эта же самая маска хоть на миг могла приспуститься с лица «помешанного». И никто о том не позабыл. Словца-то доброго ни один из них и по сей день не услышал. — Ты мне, сволочь растакая, объясни. Ты ж мне…ты ж мне Шатова убил. Убил…а тело мне, значится, оставил?! - грудь Николая тяжело поднималась вверх, не то от гнева, не то от того, что дышать становилось все труднее. Али воздух в доме Ставрогина был пронизан нечистью… Не понимал Николай, что с ним такие делается, что он вдруг на Петра Степановича так… — Вас защитить хотел, - в тихих рыданиях сотрясается Пьер, все шепчет себе что-то под нос непонятное, словно человек какой беснуется. Странно поведение Петра было. Каждую грубость он мог счесть за обиду. А ежели и вовсе ссора между ним и Ставрогиным выходила — так сразу же готов был на колени вставать. Он вновь стал боязливым мальчиком. Таким, как характеризовал его когда-то собственный отец. Тяжелая рука Ставрогина вдруг сжала дубовую, покрытую черным лаком трость. Зубы его от злости заскрепели. — Нечего нам тут с тобой…свои у нас разговоры, - пихает чертов идол на повал Петра в обширный зал, на пол у белой кровати за ворот белой рубахи валит. Не гоже чистое белье на постели кровью чужой пачкать. Вцепился в мальчишку, словно огромный кот придавил тяжелой лапой маленькую полевку. Отпустить - грех, а съесть — еще страшнее. Такие твари как мыши больно изворотливые животные… Хоть хвост себе откусят, да найдут как выбраться. А этой мыши и так деваться уже некуда. Попался. А брать с него что? — Защитить? - медведем заревел Николай, — то-то я вижу, отгуляли тебя на славу, - с более злой усмешкой проговорил Ставрогин, рассматривая синие отметины на теле мальчишки. И для отрады своей, бьет Верховенского коленом по лицу, им же поддев островатый подбородок. — Только не вы, умоляю…не делайте вы со мной этого…так, - юноша крепко обхватывает ноги господина, меж тонюсеньких, хрупких пальцев сжимая плотную ткань его темных брюк. Он чувствовал, как дубовая стенка кровати давила прямо на его спину, а Николай стоял с невозмутимым видом, дерзко ухмыляясь. Больно забавила его такая картина. Еще когда-то гордый и независимый ни от кого юноша сейчас лежит у него в ногах. Когда-то желанные губы были разбиты в кровь, сердце мальчишки трепетало, а тело сотрясалось в рыданиях и жалостных попытках успокоиться. Ставрогин отвел голову. Что-то непонятное и тяжелое ударило в его мозг. Он спохватился. Зараз понял, что натворил… Осторожно пошатываясь, Николай изворотливым ужом скользнул вниз. Пьер снова был готов к ударам, потому закрыл тонкими ручонками голову, чтобы Николай не попал по ней. Он был готов к отрезвляющей пощечине. К тому, что сейчас половина его волос останется в руке господина. Но ничего из его дум не осуществилось. От того и потемнел разум мальчишки еще сильнее. Думы были страшные, в голову приходили самые ужасные мысли. Не уж-то Николай правда с ним это сотворит? — «Только не вы, умоляю» - эта фраза хорошо читалась во взгляде Верховенского. Хотел он было открыть рот, да вслух это произнести, но оборвалось все. Пьер был словно выброшенная на берег рыба, попавшая в рыболовные сети. И Николай учуял это. Как пес, взявший след. — Успокойся, - Ставрогин нахмурил темные брови, словно взглядом своим пригрозив глазам Пьера. И вышло у него это сделать, потому как тот сразу спрятал взор своих глаз чуть ли не под самые тяжелые доски пола. Вроде и негромко говорил Николай, а голос в подсознании мальчишки был настолько огрубевшим и громким, что хотелось просто исчезнуть. Черти что. Ни удара, ни насмешек не последовало. Ставрогин в охапку сгреб руки Верховенского широкими ладонями, под бедра ухватив его и запрокинув на белую постель. Тоска напала на сознание Ставрогина. Из-за чего-то так хотелось исцеловать все искривленные, изломанные времечком пальцы мальчишки. До каждой царапинки хотелось губами дотронуться. Пройтись по каждому мелкому синяку, в конце-концов… Николай еще долго глядел на Петра, примечая самые мелкие детали - растрепанные волосы, рассыпавшиеся по поверхности простыни. Впалые, порозовевшие щеки и затравленные годом глаза. Верховенский только дышал тяжело и хрипло, собирая последние остатки затерянной когда-то гордости и выпячивая грудь. Недолго ведь отпихнуть от себя Николая. Но разве тот уйдет? Нет, Николай Всеволодович отнюдь не тот человек, кто может так попросту уйти. Так они пролежали до самого рассвета. Николай, осторожно ласкающий кожу Верховенского блудными поцелуями по всему телу, доходя вплоть до самых ступней и заканчивая длинной лебединой шеей. И Пьер, который только с силой жался к крепкому телу над собой, примыкая влажными губами туда, куда успевал ухватиться, обхвативший ногами пояс господина. — Хочу тебя. Нутром хочу, - шепотом остановился Ставрогин, руками уже сдирая исподнее с Верховенского и заставляя мальчишку словно гибкую кошку прогнуться в спине. — Дурак, - сладко урлыча на ухо Николаю подумал Пьер, обхватив тонкими руками широкие плечи и поведя нос куда-то в сторону.