Сердце этой графини холоднее, чем твои земли

       Амалия с тихим стоном снимает очки, быстро потирая глаза. Она искренне скучает по тем временам, когда ей не приходилось круглосуточно разбирать всевозможные документы и приказы. Спина, вслед за болящими и слезящимися глазами, протестует резкой болью и хрустом. Пожалуй, на сегодня действительно достаточно.        Амалия медленно встаёт из-за стола, задвигая стул, а после нерасторопно наводя порядок на рабочем месте. Не рассмотренные бумаги - на один край,подписанные - на другой, все печати по местам, ровно так же как и перья с чернилами, чистые листы бумаги под стол. Это успокаивающее занятие. С самого рождения порядок был в ее крови. Ей не нравилась грязь, не нравился беспорядок. Она могла стерпеть его при нужде, но коль она могла навести порядок, то зачем утруждать себя терпеть это? И, по правде говоря, она начала замечать за собой, что наведение порядка успокаивает. Знакомые нерасторопные движения, знаменующие окончание её мук, и вместе с тем скорую встречу с кроватью и царством снов. И так она могла собраться с мыслями и оттянуть тот миг, когда ей вновь придётся встретиться с нелюбимым мужем, за которого она вышла лишь из нужды.        По правде говоря, во время церемонии в ее сердце всё еще томилась надежда, что свадьбу сорвут, что она сможет этого избежать, но, увы, надежда была беспощадно разбита об реальность. Чуда не произошло. И вот она здесь. В царстве льдов и снега, женатая на сумасшедшем графе, который по совместительству еще и полубог, отчасти виновный в том, что произошло с его народом. Она всегда опасалась, что ее выдадут замуж по расчёту, пусть и отмахивалась от этого страха, думая, что отец никогда так с ней не поступит. И он и не поступил. Она сама согласилась на это, сама оставила его, гордо приняв свою участь, чинно пройдя весь путь от и до. Как бы то ни было, теперь она здесь, теперь эти земли и её земли, теперь этот народ и её народ, и она обязана сделать всё, чтобы спасти их.        Амалия тяжко вздыхает, на мгновение неуверенно улыбаясь, наблюдая результат своих мимолетных трудов, а после, вновь вздохнув, потушила лампаду, выходя из кабинета, ненадолго задерживаясь напротив большого окна, вновь и вновь напоминая себе зачем она засаживается до поздно, зачем терпит все это, зачем живёт.        Стук каблуков эхом отдавался в длинных пустынных коридорах дворца. Лишь изредка графиня встречала стражников, пустым взглядом смотрящих себе под ноги. Те вздрагивали, приветствуя графиню, и она в очередной раз натянуто улыбалась, отмахивалась, прося впредь не делать так, уже прекрасно зная, что её мольбы не будут услышаны. Так было с самого начала, с того момента, когда она попала сюда. В Садида её приветствовали восторженными криками из-за всепоглощающей любви и обожания, ведь, а как иначе, она же принцесса, спасшая свое королевство не один раз! Здесь же была не любовь, а страх, вызванный Харебургом и его непредсказуемостью, а также твердым намерением покарать любого, что проявит неуважение к его дражайшей жене. После страх сменился уважением, которого Амалия добилась путем упорной работы и заботы о народе. Страх, уважение, но никогда не любовь. Казалось, что эти люди попросту забыли что это такое. Она не могла винить их в этом.        Двери распахиваются сами собой перед ней, и Амалия знает, что её муж уже там, ожидает её, всегда будет ожидать, чтобы не случилось, сколько бы времени не прошло. Поначалу это пугало, как и весь он, как и всё это место. После для страха не осталось места, лишь усталость и больше ничего.        Деревья потрескивают в камине. Поначалу Амалия была в ужасе, узнав, что ее новоиспечённый муж использует деревья для обогрева дворца, и то же самое делает и весь Фригост, но после она поняла, что любое убийство, совершенное на этих землях, можно считать милосердием. Уж лучше пусть они сгинут быстро, чем уподобляться жителям этих земель, страдающих от жестоких игр высших существ, от их кары, бездействия, безумия, наивности. От всего того, над чем они были не властны.        Граф сидит за небольшим столиком, стоящим у камина. Тот, как и каждый вечер, завален всевозможными яствами, ведь даже спустя годы брака её муж не знает, что она предпочитает, что выберет на сей раз, поэтому предпочитает приказывать готовить всё, надеясь, что сможет угодить хоть так. Амалия лишь усмехается про себя. Надежда в этом месте - вещь, которой не существует, и не следует думать иначе.        — Моя принцесса, — Харебург улыбается, начиная подниматься со своего места, но тут же покорно оседая, следуя приказу, прочитанному лишь в одном взгляде его жены.        — Не неси чушь. Ты лишил меня этого статуса, и ты последний человек в этом несчастном мире, который смеет меня так называть. Ныне я графиня Фригоста, так что, будь добр, уясни хоть это, — голос Амалии холоден, почти без эмоционален, и лишь легкие нотки раздражения позволяют понять её истинные эмоции, но её мужу достаточно и этого, посему он тут же замолкает и покорно кивает.        — Моя графиня, — тихо произносит её муж. — Я не желал вас оскорбить, — настаивает он, все так же не вставая из-за стола, не смея ослушаться её безмолвного приказа.        — Правда? Но почему-то у тебя всегда это получается, неважно кто перед тобой: я или твой народ, или даже хранители, полубоги и сами боги, — Харебург вздрагивает, понуро опуская голову, и смотря на это Амалия не испытывает жалости, ибо безумный полубог заслуживает куда больше, чем парочку нелестных слов.        Она медленно садится напротив него, еще не переодеваясь, не при нём, а граф и не возражает, попросту не смеет. Он не видел свою жену обнаженной, и не увидит, но и возражений на сей счёт у него нет. Амалия считает это правильным. Судя по его рассказам и речам ему должно хватать лишь одного её присутствия, не говоря уже о звании жены.        — Как продвигается работа? — если раньше голос сквозил легким холодом, то теперь он способен заморозить до смерти, и Амалия это знает, но не считает нужным пытаться это исправить, ибо мужчина перед ней сам выбрал её, сам все подстроил, не её вина, что действительность оказалась не такой как фантазия.        — Моя графиня, — растерянно начинает Харебург, но тут же замолкает, повинуясь жесту жены.        — Мне не нужны оправдания, Харебруг. Оставь их для народа, им, я думаю, они по вкусу. Привыкли за столько столетий, — слова безжалостны, и она это знает, внутренне восторгаясь этому.        — Никак, — тихо молвит граф, вновь опуская голову, сжимая губы в одну единую линию.        — Убожество, — чеканит Амалия, после чего делает глоток вина. — Убирайся, — её мужу не нужно повторять дважды, не ей, поэтому он тут же покорно поднимается со своего места, желает доброй ночи и удаляется, не смея возразить.        Этот полубог погубил столько жизней, что и не сосчитать, а в последствии посмел сдаться, смирившись с ситуацией. У Амалии нет к нему жалости. Желает он того или нет - он поможет своему народу, ибо такова её воля, а в клятве, которую он дал перед алтарём, он обещал исполнять каждую прихоть своей жены. И ей абсолютно неважно, что потребуется для реализации задуманного: смерть графа и графини, дофусы, или сам бог Кселор. Задача Амалии - спасти свой народ, позаботившись о том, чтобы другие не пострадали. Она это сделает.        — Мой Граф, — шепчет она в пустоту, медленно подходя к окну. — Сердце этой графини холоднее, чем твои земли, — она прислоняется лбом к стеклу, наблюдая за ночным Фригостом. — И это лишь твоя вина.