последний билет

      Вероятно, первый раз Костя чувствует, что происходит что-то странное, после того, как берёт билет в Москву через десять минут после переписки с Владом в телеге. Он быстро сверяет расписание репетиций, своих дворницких утренних смен, параллельно чекает вечерний «Сапсан»: на семичасовой успевает, но билеты стоят тринадцать косарей; на семь десять есть СВ за шестьдесят шесть и за тринадцать; а вот на девять старые, родные, разумные пять тыщ. «Ты совсем охренел, Плотников, у меня смена завтра, какая Москва?» Когда в сообщениях от Любы он — Плотников, это значит, что он охренел. Ну или нет, но в эту сторону Костя думать не привык, не умеет, не может, потому что ведь и правда, наверное, он слишком охренел. «Второй раз за две недели» Слишком охренел. «Что там?» Там у Влада «что-то случилось». И в этот момент Костя чувствует, что, вероятно, происходит что-то странное.       Ленинградский встречает его такими же огнями, какими провожал Московский. Костя выдергивается из смятого сна, потом из вагона, трёт глаза, натягивает капюшон на взъерошенные лохмы, одновременно с этим набирает сообщение Коноплёву, который был в последний раз в сети 15 минут назад. «где ты?» На площади перед вокзалом свет от фар, фонарей и вывесок тонет в неровных лужах. Костя фоткает аляпистую пастораль и отправляет следом за вопросом. В наушниках начинает играть «Воспоминания о былой любви». Костя пролистывает трек, потом ещё два. Влад был последний раз в сети 18 минут назад. — А чего сорвался-то? Здесь у Влада «что-то случилось», растерянно отвечает Костя своему внутреннему голосу, когда тянет свернутую самокрутку в рот. — И? Ну. Входящее сообщение отвлекает от слишком настырного внутричерепного подкаста. Коноплёв, наконец-то, отвечает, а Костя почти перестаёт чувствовать себя идиотом и вызывает такси. В конце концов, зачем ещё нужны друзья, если не для того, чтобы сорваться ради поддержки в любое время.       — Наверное, всё не так плохо, — говорит нетрезвый Влад, тянет ко рту бутылку и делает глоток. Конечно, всё плохо, думает Костя, глядя на совершенно как в воду опущенного Влада. — Зря я так психанул. Ещё и тебя выдернул, — продолжает свою гнуть свою линию Коноплёв, а Костя хватает и обратно приладить пытается. — Ты не выдергивал, я сам. Ты просто написал, а я просто хороший друг. Они сидят на скамейке у подъезда дома, в котором живёт Влад. Костя трезвый, а Влад пьяный, курит одну за одной, пьёт-пьёт, и судя по взгляду, в голове всё никак не разгребёт. Костя, если бы мог, взял бы аккуратненько и веником прошёлся, чтобы всё лишнее из углов вымести. Да вот только Влад особо и не говорит, молчит больше, поэтому непонятно, что лишнее, а что нет. И ещё в глаза так пытливо смотрит, будто бы пытается уличить в том, что Костя веник неправильно держит. Но потом внезапно то ли хмыкает, то ли откашливается и притягивается весь ближе, прижимается боком к боку и голову на плечо Плотникову кладёт. — Ты хороший друг, Кость. Ты очень хороший друг. Говорит так, как будто бы за этим должно следовать, что Влад совсем другой и очень плохой, но он замолкает. А Костя эти слова, которые про него, из воздуха собирает и за пазуху прячет. Это ему слова. От Влада. Вот поэтому сорвался. Понятно? Внутренний голос молчит.       На кухне Влад долго вертится между столом и нависшими с другой стороны полками. Стакан, второй. Потом налить одно, второе, протереть пятно, ещё раз, ещё. Костя смотрит внимательно, терпеливо, борется с желанием выхватить и выкинуть эту тряпку к чертям, а потом усадить Влада на стул и долго упорно втюхивать ему какую-то дичь, ставить хип-хоп нулевых и давать себя стебать за старость лет, лишь бы тот оставил в покое тряпку и отвлёкся от того, о чём тот думает. Но Коноплёв садится сам, выпивает, снова закуривает свою дудку, вздыхает протяжно-тоскливо и поднимает нетрезвый взор. — Короче, я, кажется, влюбился. Если бы сердце Кости могло катапультироваться — оно бы это сделало. Но эта опция отсутствует, поэтому оно гулко распадается на пульс и мурашки. Он берёт стакан очень аккуратно, двумя пальцами, непонятно почему так, но кажется, что так устойчивее. Как обычно держат стакан? Всей ладонью или всё-таки двумя пальцами? Виски нужно нагревать рукой или наоборот? Это коньяк или виски должен греться от руки. В кого, Влад? И почему ты молчишь? Внезапно этого молчания становится очень-очень много и Костя чувствует как оно забивается в глотку, в нос, еще немного и совсем не продохнуть будет. Ну же, Влад, продолжай. Пожалуйста, продолжай. Я же не могу догадаться за тебя, совсем не могу. Становится почти страшно из-за ощущения, что может произойти что-то совершенно непоправимое; то, чего Костя, кажется, хочет больше всего на свете, но если он это услышит — всё сразу же окажется правдой да такой, которую не выдержать так просто, и всё обрушится немедленно, сейчас и сложится как карточный домик. И обязательно нужно будет всё сразу решать, говорить, договариваться, выяснять, объяснять. Влад отводит взгляд, еще немного молчит, затягиваясь как будто бы не в такт, не в ритм этому растянутому мгновению. — В Дашу? — не выдерживает и режет воздух Костя. Влад хмыкает, мнёт губы пальцами и признаётся, что, кажется, да, в Дашу. Костя широко улыбается, хмыкает и пьёт из своего стакана. Внутри медленно оседает пепел, в груди почему-то очень жжётся. Наверное, не стоило жрать сэндвич всухомятку на вокзале, думает Костя, покусывая нижнюю губу изнутри. В следующий раз не стоит, наверное, так волноваться. Первое правило клуба неудачников — быть неудачником. Второе — никому в этом не признаваться. — А почему «кажется»? — Костя отклоняется на спинку стула, ищет опору в моменте. Курить хочется неимоверно просто, но он просто увлажняет рот пойлом из стакана. — Не знаю. — Влад звучит отрешенно, лениво, даже как-то нехотя, как будто уже и не рад собственным признаниям. — Ну у нас так круто так-то складывается всё. В кадре, в жизни. Мы сразу так законнектились. Типа. Актёрская хи-ими-ия. Коноплёв не выдерживает, раскалывается сразу в свою драконью улыбку, Костя подыгрывает закатыванием глаз. Ну да, ну да. Этими словами, как от хурмы, вяжет рот. — Во! — Влад щелкает пальцами. — Как у нас с тобой, понимаешь? И хихикает, довольный, а Костя тянет стакан к губам. Не смочить, а выпить, блин, нормально, а то так и ёбнуться недолго с такими сравнениями. Косте бы встать и выйти. Как говорится: «надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.» В голове мысль куролесит да исчезает, искря. — Понимаешь. И что не так? — через минуту осторожно спрашивает Костя. Влад молчит. Выглядит так, словно и не он десять секунд назад весело передразнивался да пошучивал. Тень такая на лице, странная. Потом он внезапно сгибается, тыкаясь локтями в колени и ладонями свою голову обхватывает. Тут Костя и пугается ни на шутку, сползает со своей табуретки и оказывается рядом. — Ты чего? Плохо? Но Коноплёва по ходу дела не тошнит, а так, трагедит немного, судя по протяжному, очень тяжёлому вдоху. — Ф-фигня какая-то, — совсем пьяно, почти плача отвечает Влад, чуть ведёт головой, его аж пошатывает. — Зачем всё это. Не знаю. Какая-то фигня… Костя мягко ухватывает его чуть ниже ушей и к себе на плечо укладывает лбом, автоматически подползая поближе. — Ну, что несёшь такое. Почему фигня-то? Влюбился, а сразу фигня. Ничего не фигня. Это же охуенно. Это круче всего на свете, когда влюбляешься. Даже если всё так непонятно, даже если страшно. А страшно всегда! Всё равно же зашибись. Влюбился — и как бы проверил, что сердце на месте. Оно не на месте, но на месте. Понимаешь? — Костя тараторит, балаболит, баюкает, даже не понимая толком, что конкретно говорит, всё ж из головы, не фильтрует совсем. — Ты не переживай так сильно. Надо день простоять да ночь продержаться. Поспишь. Подумаешь. Ты же умный, Владислав. Ты ж вообще сколько пядей. И замечательный. И хороший, добрый, внимательный. Ну? А как ты пыль вытираешь! Ну, загляденье, же, а! — Это ты еще не видел, как я пол мою, — устало выдыхает Коноплёв, поворачивает голову и задевает носом Костину шею. — И в этот момент вы почувствовали, что влюблены в него? Костя смущенно усмехается, софиты жарят лицо, распаривают щёки. Зрители уже замерли в ожидании ответа, а ведущая хлопает ресницами так, что почти приподнимается над землей. — Нет. Но я снова почувствовал, что происходит что-то странное. По залу проносится всеобщий тихий сопереживающий вздох. В голове привычно прокручивается плёнка несуществующего шоу. Хочется дёрнуться, смахнуть её с экрана нетерпеливым жестом. Опять желтуху городят, что за херня. Но херня в том, что Костя не может пошевелиться. Точнее, может, но нихрена не хочет. Влад дышит ему в шею так ровно, словно уснул. И от этого размеренного тепла у Кости кружится голова. Как будто бы слишком близко к краю подошёл и посмотрел в бездну.       — Так. Давай-ка, аккуратненько. - Костя складывает ношу на кровать, осторожничает, раздумывает раздевать ли, но решает не трогать уже уснувшего совсем Влада. Медленно вытягивает из-под него покрывало с одеялом, накрывает сверху, оглядывает и всё-таки стягивает с того носки. В них спать жарко и неудобно, такого и врагу не пожелаешь, а Коноплёву тем более. Костя ложится рядом, хотя Влад совсем отлетевший, до утра не добудишься, можно прям так пристально не стеречь и уйти на диван. Но Костя слишком серьезно относится к своим сегодняшним обязанностям, сегодня он дозорный, так что всем спать. У Влада брови всё еще нахмуренные, сведены к переносице, и Костя поднимает руку, тянется пальцем разгладить складку, но в последний момент замирает и не решается. — И потом Вы просто уехали? — Голос ведущей звучит разочарованно. Костя пожимает плечами и виновато улыбается. — А что еще мне оставалось делать? И так, блин, как школьник трясёшься весь, вздохнуть нормально не можешь, всё кажется, что выдал себя с головой и над душой стоит полиция нравов: господин Плотников, предъявите-ка документики. Ай-яй-яй, молодой человек, как Вам не стыдно, такой взрослый женатый дядя, а залип на своего коллегу, прошу заметить, по самые помидоры. И не стыдно, а? — А Вам стыдно? — Вопрос звучит даже участливо. Или Косте так кажется. Он отмахивается, хотя всё еще продолжает чувствовать на себе дотошный взгляд откуда-то из тьмы. Да уж, внутреннее ток-шу так просто не выключить.       Костя лежит на кровати рядом с Владом вытянувшись, как солдатик, и руки на груди сложены, пальцы сцеплены, дабы, не дай бог, не удумать чего лишнего. Спать не хочется. Какое там уснуть, когда сердце колотится так, что его бы на недельку-вторую в санаторий бы засунуть, капельницу там прокапать, физиотерапию пройти, чтобы эту проклятую тахикардию унять, да мысли дурацкие из головы выбросить. Не, ну я же не мог… Костя не хочет даже заканчивать эту мысль, порывисто разворачивается на бок, спиной к Владу и закрывает глаза.