последний билет

      И всё-таки происходит что-то странное.       Влад разглядывает нутро выдвинутого ящик долбанные пятнадцать минут, а лучше было бы так же черепушку вскрыть и покопаться. Носки лежат аккуратно, как обычно. Он пересчитывает их. Пять, пять, пять, пять. Каждая колонка своего цвета, в каждой — ровно сложенные пять пар. Всё на месте. А вот эта черная пара, которую он держит в руке — лишняя. На него смотрит надпись «всенорм» напечатанная под резинкой, и Влад решительно не соглашается с этим утверждением. Что-то внутри него не норм, не на месте. Засело где-то там, перебирает лапками, смешивает всё в кучу — и мысли, и чувства. А Владу надо, чтобы всё на своих местах лежало. Чтобы чётко, упорядочено, понятно. Черное к черному, белое к белому. Предположим, думает Влад, что мне подарили пару жёлтых носков. Или зелёных. В общем, такого цвета, которого обычно у меня не встретишь. Подарок судьбы. Дед Мороз подарил. Тайный Санта. И вот носки мне очень нравятся. Приятные, мягкие, тянутся хорошо, длина у них зашибись. Всё прекрасно, но куда их класть непонятно. В какую колонку определять эти великолепные, чудесные, но совершенно неожиданные носки. К черным? Нет. Определенно нет. Белые — слишком холодно, отрешенно. Есть же стопка с разными цветными носками. Но это значит, что нужно эти новые жёлтые носки ко всем остальным определить? А причём тут носки вообще? Влад хмурится, теряясь в своих метафорах и снова смотрит на пару у себя в руке. «всенорм». Может быть, нужно было тогда дожать, да и признаться? Будь что будет, зато сейчас бы так изнутри не грызло. Только непонятно, в чём признаваться. А был ли мальчик. Беда, батенька, у вас с башкой, и сердечко пошаливает. — Здравствуй, Костя. — Здравствуй, Влад. — Костя, кажется, я влюбился. — В кого ты влюбился, Влад? — В тебя, Костя. — А не охуел ли ты, Влад. Бам-с. — Ха-ха-ха. Бам-с. — Хи-хи-хи. Разъярённые зрители обрывают верёвки марионеткам и сжигают их на площади. Браво, браво!       Влад закуривает на кухне и трёт уставшие глаза. Глупости это какие-то. Глупости, и надо гнать их из головы. Дружба с Костей не тот актив, которым хочется вот так вот абсурдно играться на бирже. В конце концов, он прожил так некоторое время, проживёт и ещё немного. Как возникло, так и рассосётся. И хорошо, что они не так часто видятся, как, на самом деле, Владу хочется. Владу вообще много чего хочется.       Например, подойти к Косте близко, близко. Очень. Так, чтобы увидеть это мгновение абсолютной растерянности в глазах, когда тот совершенно не понимает, что Влад задумал. И обхватить его лицо ладонями, чтобы никуда не делся. И поцеловать. Может быть шепнуть перед этим: «Можно?» Но ведь ситуация уже будет такая, что обязательно можно. Даже более того, это нужно, совершенно необходимо. Еще пара секунд, и пациент загнётся. Хочется почувствовать, как именно Костя откликнется. Вообще, нереально хочется узнать, как Костя целуется. Вот этими самыми губами, которые у него улыбчивые донельзя. Они же мягкие, наверное, и тёплые. Костя же весь тёплый, Влад это точно знает, потому что они постоянно обнимаются. И вот да, вот что еще хочется. Обниматься. Обнять Костю так, чтобы не нужно было никуда его отпускать. Чтобы никто не ждал, чтобы это не было дежурным жестом. Нет. Влад хочет долго, крепко, близко и понятно. Чтобы Костя обхватил его своими руками, чтобы прижаться к нему грудью, животом, чтобы лицом в шею уткнуться и быть так столько, сколько нужно, сколько хочется. А Владу хочется много.       Хочется, например, чтобы Москва была летняя, тёплая, нагретая. Чтобы на перроне Ленинградского пахло креозотом, сигаретами и последними секундами до встречи, такими волнительными, такими сладкими, как земляника в стаканчиках, купленная у бабуль. Хочется, чтобы Костя вышел из «Сапсана» и сразу же нашёл Влада глазами, а потом сгрёб своими бесконечными руками в крепкое объятие. Влад будет фыркать и улыбаться в плечо. Потом они будут гулять. По всем самым любимым барам Влада гулять, потому что Костя, наконец-то, приедет не по делам, не на съёмку, а просто так. Просто к Владу. Погулять. И они обязательно напьются, будут шататься по ночной Москве, говорить, курить, зависнут на Чистых, где возьмут самое вкусное хачапури и съедят в четыре руки, развалившись на траве близко к воде. Костя будет пьяный, шарнирный весь какой-то, привалится к Владу плечом, вожмётся весь, как будто бы этого не замечая. — Ебать, как же охуенно! — протянет Влад, а Костя так повернётся, глянет своими двумя омутами. — Владислааааав Коноплёв, дамы и господа, — как обычно подстебнёт в их стиле. Владу нравится смаковать мысль о том, что у них есть стиль. — Может быть, выражения мои неприличны, — откликнется Влад и рыгнёт. — Из Ливн, — подытожит Костя, смеясь в голос и аплодируя. И ведь Влад не ошибётся ни в одной из букв, потому что окажется, что дальше может быть только охуеннее: они доберутся до дома, ещё накинут чего-нибудь из бутылочных запасов Влада, будут лежать на диване, и внезапно окажется, что сплестись пальцами лучшая из идей. А, нет, всё-таки the best — поцелуй. Дурацкий, невнятный, пьяный, но офигенный, потому что после этого можно выдохнуть и больше не надумывать, не параноить, не впадать в бесконечное ощущение затянувшейся панической атаки. Вот это Костя, и его носки могут остаться у Влада в комоде, он найдёт для них место. Разве это так много? — Да, — отвечает голос в голове, — это действительно много.