Мёд

Это был один из тех летних дней, когда золотое пламя солнца растапливает небо, и оно оплывает в восковые сталагмиты облаков, а в мерцающих тенях мира гуляет уже скучающий по осени ветер, наполняющий леса и долины синевой, распахивающий ставни заспавшихся девушек, заворачивавшийся в их занавески, и треплющий их кудри прохладой. Ветер, от которого по коже пробегает зябь — не столько от холода, сколько от высокой прозрачности между землёй и зенитом. Ветер стукнул ставни об стены, и стекло в них звякнуло, и в ответ ему звякнули стеклянные банки, склянки, реторты, пробирки, трубки, воронки, пластинки, плошки, липкие от препаратов колбы и кристально чистые тугие спирали дистилляторов. Тина заворочалась, просыпаясь и смахивая со своего лица щекотную пелену чёрных волос колдуньи, спящей мёртвым сном с ней в обнимку, сталкивая её коленку, под сбившимся ночным платьем, со своего живота — который запотел под теплом как колба первой росы под солнцем — и ветер укрыл её как новое одеяло; рука Авроры сжалась крепче вокруг её плеча; Тина снова задремала. Луна, заканчивающая свою ежедневную арку над её домом, как бывало каждый раз когда её истончающийся месяц становился особенно робким и тугим, пролетая, потянула что-то внутри неё — как воды в естественном цикле приливов; коснулась чего-то внутри неё — как будто она была арфой, отзывающейся на любую вибрацию звоном, дрожью тех струн внутри неё, которые создавали с заискивающим колебанием гармонирующие доли. Обласканная природой, Тина спала и видела поцелуи Авроры, и пароход качающийся на волнах звона бокалов золотого шампанского, и поцелуи спускались по её шее к груди, стянутой прохладным предвкушением. Дразнящий ветер ударил ставнями вновь. Дом алхимиледи Тины снова зазвенел. Она встала. Её веки слипались, а пальцы едва слушались, но чем дольше она возилась, подвязывая льняными лоскутками ставни к крючкам на стене, затягивая перекрученные банты, тем меньше и меньше становилась в ней концентрация сна, растворяющегося в других ощущениях — тихо, но спешно — в катализируемой прямым солнечным светом эндотермической реакции. Она поёжилась и завернулась в занавеску. Пыль щекотала ей нос. Мир за окном был свежим и старым. Тина слушала шелест лиственного леса, к которому от её дома уводила дорожка, спотыкаясь о кованую калитку, изгибаясь вдоль сорных холмов, с которых ветер сдувал липкую пыльцу вниз в долину — сшитую из лоскутов света и теней. Она вытянула руку за окно, ловя на пальцы струи света, наливающегося внутрь драгоценных камней в её золотых кольцах, пробуждая волшебные кристаллы ото сна. Дел на сегодня не было, и всё же она чувствовала что проспала — она всегда просыпала когда приходила Аврора, для которой единственным достоинством солнца была отражаемость луной; которая не просыпалась до полудня, и не выходила из дома засветло, и появлялась в гостях не раньше чем с первой звездой. Всегда верхом на элегантной метле из морёного дуба, всегда в компании своей кошки-фамилиара Кассандры, чёрной как глаза хозяйки; всегда с корзинкой сезонных грибов, всегда с рюкзаком полным гримуаров на неизбежно наступающее время когда Тина, продержавшись настолько заполночь в её компании насколько могла, засыпала на её коленях, а ночь была ещё так молода. Кассандра спала поперёк раскрытой книги на кровати, Аврора поворочалась, и заняла весь предоставленный ей объём. Тина тихо чихнула в занавеску и сбежала от пыли за рабочий стол, забираясь с ногами на стул, и, откинув голову, продолжила смотреть на спящую Аврору. Задетые внутри неё луной струны ныли, и она слышала музыку в складках ночной рубашки колдуньи, ловила колокольный звон её бледной кожи. Тина вспомнила что за гул завяз в ней, застрял как незаконченная мелодия, отзываясь на зов луны. Это Аврора вчера, смеясь, упала лицом ей на живот, и, прижав к себе руками её тело, начала гудеть. Этот игривый гул, похожий на песню кита, при томном свете свечей, отозвался внутри неё, неожиданно, в незнакомом для неё удовольствии, где-то глубже и более сокрыто, чем обычно достигали ласки возлюбленной. И она почти забылась в этом гудении, когда Аврора, вдохнув, вдруг сменила ноту, а потом ещё, и Тина вдруг узнала в мелодии старую и крайне похабную песню о молодой библиотекарше, что сдавала себя посетительницам, занося их имена в формуляр. — Ах ты пошлячка! Пошла вон! Кричала Тина, смеясь, а гул из сладкого стал щекотным, и она отбивалась от колдуньи руками и ногами, а та только крепче прижимала лицо к её лобку, и лишь громче гудела припев, исчисляющий имена девушек библиотекарши. Потом они мирились, потом они целовались, потом Тина уснула, не дождавшись возвращения Авроры с чашками травяного чая. Обе чашки стояли пустые на прикроватном столике. Вибрация внизу живота Тины не прошла только от того, что она узнала её имя, и в отличие от какого-нибудь демона, служить ей тоже отказывалась. Алхимиледи упала лицом в сложенные на столе руки, осматривая пустые колбы, заглядывая сквозь щели в деревянных дверцах внутрь ингредиентных шкафов, содержавших сотни подписанных аккуратным почерком сосудов с засушенными, замоченными, засоленными и запечатанными исходниками и препаратами. Многие из них она делала или собирала сама. Многие приносила из своих странствий Аврора. Многие она покупала у бродячей торговки, которая проходила по тропинке возле её дома каждый год в какой-нибудь самый неподходящий для этого день, и всегда предлагавшая Тине, коварно улыбаясь, какую-нибудь колбочку с самым необыкновенным содержанием, от которого глаза Тины неизменно воспламенялись жаждой исследования и первооткрывания — и хотя во взгляде торговки было что-то дьявольское, и хотя от тона, с которым она произносила «с вами приятно иметь дело, Тина,» по спине бежал холодок — девушкой она была хорошей, и Тина каждый год ждала встречи. Купленные в прошлом году таким образом лепестки подлунной лилии, которые Тина замочила в воде лесного озера, смешав с перетёртыми в песок опалами, из которых затем она два дня напролёт кропотливо возгоняла чистый звёздный свет, подарил им с Авророй ночь, в которую реки набухли над ними как горы, а горы и леса потекли сквозь их пальцы; когда время раскинулось перед ними полем цветов, и они, роняя в Первую Ночь слёзы влюблённости, которые разбиваяссь становились созвездиями, обменялись кольцами. Тина открыла створки шкафчика и принялась за работу, ещё пока точно не зная какую. Она подожгла маленькую спиртовую горелку и поставила на неё широкую стеклянную колбу с узким горлышком, залив внутрь немного первой росы из закупоренного кувшина (собирать её можно было только один раз в год, в первое тёплое утро над переродившейся природой; дело это было тоскливое, и Тина старалась не пролить зря ни капли) и насыпала из маленькой баночки пыльцы клевера. Она взялась за горлышко, и осторожно повращала содержимое, затем вернув его на тихий огонь. Она зазвенела баночками и пробирками в шкафу, разыскивая засушенные пчелиные крылья, и, встав на стул, достала с верхних полок маленькую фарфоровую ступку, в которую она пересыпала сухие прозрачные мембранистые крылышки. Подумав, она отсыпала немного назад, закупорила пробирку, и убрала её обратно в шкаф. Тихими босыми шагами по тёплому деревянному полу, она дошла до другого шкафа, достала керамическую банку и серебряную ложку. Вернувшись, она открыла банку, зачерпнула полную ложку сладкого мёда и задумчиво положила её на язык. С ложкой во рту, она принялась перетирать в порошок крылышки, а затем осторожно добавила пыль в разогретую колбу, на своде которой надулись тяжёлые капли конденсата. С каждой щепоткой пыли раствор становился всё более однородно-золотым. Тина подвязала занавески над столом, и на рабочую поверхность пролился солнечный свет, наполняя колбу. Она усилила огонь, и быстрыми движениями стала собирать витиеватые стеклянные трубки дистиллятора, смазывая чистой водой края, но задумалась. Откладывая стеклянную спираль, она снова уменьшила огонь, и вытащила ложку изо рта. Она осторожно взяла изящными серебряными щипцами колбу за нагретое горлышко. Она осторожно перелила золото-медовый раствор в узкую пробирку и закупорила её пробкой. С любопытством, которое она испытывала всякий раз, пробуя что-то новое, она встряхнула пробирку, и та зажужжала в её пальцах настолько сильно, что она чуть было не выронила её. Пробирка жужжала и вибрировала, стекло слегка звенело, и вместе ним звенели её пальцы — она чувствовала, как этот звук проходит сквозь её кожу, достигает тонких костей кисти, отдаётся в запястьях. Её тело отзывалось на вибрацию, или может это золотой мёд внутри пробирки, в котором теперь плавали миллионы маленьких сверкающих кристаллов, был выражением её собственного резонанса. Прикусив губу, она встряхнула пробирку ещё раз и осторожно приложила её туда, где под хлопком её нижнего белья закручивались в тугие колечки русые волоски. То чувство пришло не сразу. Медленным движением она спускала кончик пробирки вниз по ткани белья. Она откинулась на спинку стула, подбирая ноги, упираясь стопой в столешницу. Горлышко пробирки начинало нагреваться от горячего вибрирующего зелья внутри. Пробирка коснулась её там, где тепло её тела завязывалось в чувствительное соцветие. Тина сползла ещё немного по стулу, практически ложась на него. Она прижала звенящее стекло сильнее. Вибрации заводили её тело, подначивали, провоцировали, зазывали, заливали. Её сознание упало в ответ тела — в свою собственную вибрацию, внутреннюю. Она чувствовала как дрожит внутри, как ножки камертона, она сама — то, чем она сейчас была, расстворённая в своём собственном звуке. Она перехватила пробирку пальцами за самый кончик и надавила сильнее там, где над мокнущим пятнышком на её белье созвучие было сильнее всего. Другой рукой она вцепилась в спинку стула, неосознанно удерживая вес забытого тела — костяшки побелели, стопа упёртая в стол подрагивала, стул слегка накренился. Её вскрик спугнул с крыши дома в открытое небо галку. — Всё хорошо? Аврора резко села в постели, пытаясь всмотреться сквозь пелену сна и чёрных струящихся волос на замершую на стуле Тину. Аврора откинула волосы с лица. Тина сидела, наполовину обернувшись к ней, закрыв рукой рот — всё ещё крепко сжимая стул. На столе жужжало что-то с силой целого роя пчёл, и стол гулко гудел вместе с роем, и отзванивали какие-то банки на полках. «Всё в порядке?» Ещё раз спросила Аврора. Тина судорожно покивала, моргая. Её щёки раскраснелись. Аврора, всё ещё не понимая природу жужжания, но угадывая причину стона, упала обратно в одеяла — ей хотелось ещё поспать, она чувствовала что не выспалась — она никогда не высыпалась когда приходила к Тине. Любовь Авроры принадлежала воробью с которым заговаривает солнце с восходом; подснежнику, чьи звонкие колокольчики выпрыгивают из проталин одеял и подушек когда весна ещё так молода; голодной кошке, что приходит красть и лакомиться твоими поцелуями когда стало скучно. Кассандра, спрыгивая с кровати и проявляя великое чувство такта, удалилась — прыгнув с пола на стол, со стола на открытое окно, а затем, обратившись чёрным пером, в небо нового дня. Что-то, что жужжало на столе, покатилось к краю. Тина сцапала это рукой. Аврора чувствовала на себе её взгляд. Она знала повисшую тишину, как барометр знает погоду — игривая и лёгкая, готовая разверзнуться осадками объяснений, и грянуть громом открытий. Вопреки популярному заблуждению, молнии не похожи на стрелы или снаряды, они не сыпятся сверху на ничего не подозревающее мироздание. Когда заряды внутри неба скручиваются, вытягиваются и начинают рыскать в сторону земли — на ней происходит то же, и противоположные заряды вытягиваются навстречу друг другу. Аврора махнула рукой, и заряды коснулись друг друга. Тина заговорила. — А я кое-что сделала, — сказала она заискивающе. — Сделала-сделала, — ответила Аврора как эхо грома. — Не угадаешь что. — Сделала себе приятно. Тина замурлыкала и встала со стула. — Элиза как книгу на софу бросает… Листая Одетту, ей спинку ломая. Начитанность Лизы и лингвистический дар Запишет Одетта в свой формуляр. — Фу. Какая поха-абщина, — протянула Аврора нарочито монотонно, и игриво иронично, Тина упала на кровать рядом с ней, и они обе подпрыгнули на пружинах, — в первый раз слы-ышу. Тина провела кончиком вибрирующей пробирки по руке Авроры, вдоль тёмной вены под бледной кожей, как будто сплавляясь вниз по реке. — Ну хорошо, тогда… Греби, греби, греби веслом, Тихонько вниз по реке… Вибрация смешно, но приятно, щекотала. От неё, и от тихого сладкого голоса Тины, у Авроры по всему телу приподнялись тонкие-тонкие, светлые-светлые волоски, и её кожа стала осязаемой. — Вены, вообще-то, в другую сторону текут. Так что вверх по реке. — Весело, весело, весело, весело, Жизнь лишь долгий сон. Рука Тины остановилась, касаясь вибрирующим стеклом кончиков пальцев ведьмы. Аврора осторожно ощупала пробирку — звенящую, горячую. Кристаллики внутри становились всё крупнее и вибрировали с большей амплитудой, нерегулярно ударяясь о стекло лёгкими толчками. Другой рукой Аврора притянула к себе Тину, зарываясь ладонью в её волосы, и поцеловала. Это были долгие, тугие поцелуи, поцелуи на которые не хватает дыхания. Тина повалилась на неё сверху, поддерживая свой вес на локте, её грудь легла сверху на грудь Авроры, давя на неё, её коленка уткнулась Авроре между ног. Пробирка осталась лежать рядом на одеяле, продолжая глухо гудеть. — Что, даже не пошутишь про то, что я прервала твой долгий сон? — спросила Тина, отвлекаясь на вдох. — Потом пожалуюсь. — Греби… греби, греби… веслом… — пропевала самодовольная Тина сквозь поцелуи. — Да греби уже, греби! — засмеялась Аврора. Ладонь Тины легла на её грудь, и тонкие пальцы в кольцах сжимали, тянули, и играли сквозь тонкое ночное платье. Ткань собиралась волнами, и, шурша, тёрлась об ареолы и наливающиеся соски. Аврора тихо вскрикнула под ласками Тины, обрушившейся как ливень в удушающе влажный сезон дождей, и почувствовала, что начинает мокнуть под её теплом. — Чего это ты! — спросила она сквозь поцелуи, чувствуя, что теряется в этом утре. — А, точно. Смотри. Тина упала сбоку от Авроры, хватая освободившейся рукой вибрирующую пробирку. И прежде чем Аврора могла что-то ответить, губы возлюбленной сомкнулись на её соске, выступающим сквозь ткань, а её вибрирующая ладонь уже скользнула между ног колдуньи, прикладываясь тыльной стороной к влажной щёлочке. Приглушённый сквозь руку Тины звон коснулся её. Аврора почувствовала, что внутри неё что-то сладко натянулось. Она ойкнула. Тина не отозвалась, продолжая ласкать губами и языком грудь Авроры, оставляя за собой слегка влажное пятно. Она упёрлась коленкой во внутрь бедра Авроры, раздвигая ей ноги, и прижимая ладонь плотнее к тому месту под треугольником мягких складок, куда вёл её инстинкт и знание тела её супруги. Поглощённая её телом, целиком отдавая ему все свои органы чувств, она слушала как нарастает удовольствие, приходя волнами, поднимаясь всё выше как во время прилива — в дыхании, стонах, в том как всё сложнее было удерживать ноги Авроры раздвинутыми: к оргазму колдунья всегда норовила сомкнуть их вокруг её руки как хищный цветок. Вот Тина уже приложила саму пробирку прямо внутрь складок, прижимая ладонью вибрирующее стекло плашмя. Вибрация проникала глубоко внутрь, звенела и разливалась, а Тина, освободив пальцы, уже нежно касалась внутренних влажных стеночек, у самого края, водя кончиком пальца по тугой окружности. Кольца на её пальце на каждом обороте легко ударялись о стекло пробирки, от чего в ней вспыхивала ответная реакция, и, усиленный, толчок возбуждал волны в Авроре, расходящиеся по всему телу, плескаясь в ней как в закипающем на печке чайнике, гудящим, обещающим скорый свист, чайную мягкость, десертный персиковый запах смазки её супруги. Тина кусала её как всё менее неспелую бледную твёрдую кислую клубнику; Вибрация вскружила ей голову. Тина потянула её грудь. Тина вошла внутрь неё. Аврора вскрикнула, дёрнулась, срываясь с коленки Тины, и её ноги резко схлопнулись—чем лишь сильней прижали вибрирующую пробирку, и лишь сильнее сдавив внутри пальцы Тины. Она дёрнулась снова, пытаясь спрыгнуть с удовольствия, которое перелило её через край и обнажило. — ОЙ! Пусти, пусти, пусти! — Да я и не держу, не держу! — улыбалась Тина. — Убери! Убери её! Чайничек подпрыгивал на углях, переливался, и свистел. Тина, наваливаясь всем телом на коленки и бёдра Авроры, раздвинула ноги и сбавила огонь. Колдунья обмякла. Тина говорила что-то про рецепт и луну, про солнце и пчёл. Вибрации. Реакции кристаллизации. Катализация. — Плетение. Аврора тихо перебила. — Что? — Акация. — Акация? — Ага. Аврора посмотрела на Тину улыбаясь. Температура спадала, её тело возвращало естественную бледность, её длинные чёрные волосы, скорее всего, были придавлены Тиной, и колдунья остерегалась шевелиться. — Так как тебе рецепт? Согласись, в этом что-то есть? — Есть. — Аврора осторожно кивнула, чувствуя натяжение волос. — А может мне это. Может мне продавать? — Продавать людям оргазмы? Одетта, вы ли это? — Одетта их бесплатно выдавала! А я и не оргазмы, а только вот, — и она взяла в руки всё ещё вибрирующее зелье, в котором теперь радужно вспыхивали кристаллы крупные как сахар, — Ну или даже просто рецепт. Кажется, надолго его не хватает. — Не хватает? — Ну да. Я точно ещё не знаю, но мне кажется, что вибрация случается от роста кристаллов. Как только жидкость затвердеет совсем—реакция прекратится. — Ааа… Они полежали ещё немного. Тина разглядывала пробирку. Аврора разглядывала Тину. — А я думала, что я ещё успею отомстить. Тина хитро посмотрела на колдунью. — Ну, тебе придётся поспешить! — Ах вот оно как. — Всё так, всё так. Аврора потянулась рукой за жужжащей пробиркой, но Тина отвела руку. — Дай! — Отбери! И Тина смеясь вытянула руку вверх, держа жужжалку слишком высоко для Авроры, чьи волосы были всё ещё придавлены локтём. — Ах так! Как потерянный ключ находится в месте где ты только что искала, Аврора бесшумно возникла над головой Тины — пропав из-под её рук как солнечный зайчик из лап кошки, как блуждающее отражение. Вверх ногами, неловко, она выхватила зелье. Тина громко вскрикнула, смеясь, и сжалась в клубок. Аврора рухнула на кровать рядом с ней, подбрасывая их обеих в воздух на пружинах скрипящих в ужасе. Одеяла и матрас оставили за собой в воздухе простынь из пыли, танцующей в солнечном свете. Тина смеялась, и чихнула. Аврора развернула чихающий и смеющийся комок. Она завела руки Тины ей за голову, придавливая их к кровати. Она провела ладонью по руке Тины, поднесла пальцы к её переносице, заглянула ей в глаза. Тина перестала чихать и морщиться. — Кому-то пора постирать бельё. — И занавески, — ответила Тина с покорной улыбкой. Аврора присела рядом, задирая ей подол ночного платья. Она потянула за ткань её нижнего белья, и Тина приподняла бёдра, позволяя колдунье стянуть его с себя. Её пальцы коснулись влажных складок, нежно поглаживая. Аврора смотрела на пробирку. Золотой звон был нерегулярным, сильным, толкающимся и зыбким. Аврора отняла руку от Тины, и осторожным движением откупорила зелье. Запахло влагой и мёдом. Она осторожно наклонила пробирку, и на её пальцы потекла густая вибрирующая жидкость. У Тины свело дыхание, она заворожённо следила за руками колдуньи, уже в тревожном нетерпении. Аврора закрыла пробкой остаток зелья, и отложила его. — Придётся тебе поплатиться за то, что разбудила меня так бесцеремонно. Прервала мой долгий сон. Аврора коснулась сухой, мягкой рукой лица Тины, её твёрдые пальцы заскользили по её скулам, щекам, шее. — Да, пожалуйста, я уже готова платить. Аврора перекинула коленку через Тину, садясь на неё сверху. Осторожно, кончиком языка, она попробовала золотую тянущуюся смазку, вибрирующую на пальцах. Несмотря на сильный свежий запах, вкуса не было, а дрожащие кристаллы быстро таяли во влаге слюны. Она снова сжала руки Тины, и та невольно задержала дыхание. Пальцами в вибрирующей смазке, она коснулась её щёлочки. Тина застонала, выдыхая, и закрыла глаза. Её тело напряглось и приподнялось, в противофазу движениям руки Авроры. — Наверняка ведь с самого начала хотела попробовать, да? Хотела почувствовать как будет приятно? Липкие звенящие пальцы Авроры вошли внутрь Тины, и тёрлись об плотные стенки. Зелье вибрировало на складках и клиторе Тины, вибрировало внутри неё. — Но что же ты будешь делать, когда кончишь? Когда твоё тело всё будет содрогаться, а вибрации не остановятся, сколько ни брыкайся? Тина стонала всё громче, подгоняемая под натиском вибраций и Авроры, всё ещё крепко сжимающей её напряжённые кисти. — Как же нам тогда тебя спасти? Может быть мне вылизать твои дрожащие губки до последней капли? Тину резко дёрнуло в стоне, всё её тело выгнулось между ног у сидящей сверху колдуньи. — Аврора, я сейчас кончу, Аврора… сейчас кончу… Стакато стонов прекратилось; сливаясь в глиссандо под ласками колдуньи, вибрации, войдя в резонанс, соединились с Тиной, и её удовольствие тянулось мажорной седьмой в доминантном септаккорде нарастающего оргазма. Она дёрнулась раз — но Аврора крепко сидела сверху, крепко держала её за руки, нежно звеня внутри неё тонкими твёрдыми пальцами в вибрирующем золоте, чувствуя нарастающее давление. — Пу—пусти! Я больше не могу! Говорила она сквозь продолжающийся стон. Она снова дёрнулась, пытаясь вырваться, и Аврора выскользнула изнутри неё. Но зелье продолжало вибрировать. И тело Тины продолжало сводить от чрезмерного ощущения. Аврора быстро вытерла руку об одеяло, и, хватая белую мягкую ткань, стала промакивать вибрацию, оставляя на одеяле крупные пятна. Тина выдохнула. Её тело всё ещё подрагивало, но она постепенно приходила в себя. — Воу. — Теперь тебе точно не избежать стирки. — Проворковала колдунья, падая на неё, и целуя в губы.