Между желанным и действительным пропасть — бесконечность.

Тяжело изо дня в день заниматься чем-то, что никогда не приведёт к желанному, сколько ты ни пытайся, придерживаясь ложной надежды на обратное. Воткни он в своё сердце не один, а десять кинжалов — смерть ни на мгновение к нему ближе не станет никогда. Выпей он не одну, а десять порций яда — смерть ни на миль не приблизится. Вырви он себе внутренности не в первый, а в десятый раз — смерть не соизволит явится. И сколько бы ни ранил он себя, сколько бы не пытался покалечить себя с ног до головы — всё как на собаке затягивалось, словно так было всегда, словно он таким родился. Окровавленная вода, продолговатые глубокие рваные раны по периметру всей его искалеченной плоти, металлический запах, витающий в воздухе — от всего уже дурно, от всего голова кружится, веки тяжелеют, одаривая их обладателя иллюзией приближающейся смерти, вожделенного покоя и мерзким, но таким желанным вкусом скорой кончины. Но он знает, что всё это — ложь дешёвая. И уже спустя пару часов от ран всех этих останутся лишь белые рубцы — такие же как и множество подобных на его изувеченном теле. И он знает, что это повторится, не один раз повторится, сколько бы Блэйд не пытался, это повторится. Запах крови слишком привычный, запах смерти слишком привычный. Тут его не спасёт никто, тут он сам наедине с собой, сражается со своим неугомонным телом, которое давно уже не кажется ему его собственным, будто живёт отдельно, регенерирует лучше собачьего и никогда, никогда не устаёт. Оно словно насмехается над обладателем своим, хохочет над каждой попыткой прервать бесконечные мучения, ловко уворачивается от манящих лап смерти, тянет свои мерзкие руки, обволакивает безысходностью. У Блэйда слишком развита фантазия. Он сражается сам с собой, обещает себе, что покончит со всем очень скоро, что в конце концов воткнёт нож себе под рёбра в последний раз, сомкнёт глаза, расплывшись в улыбке удовлетворенной, и больше никогда их не откроет, больше никогда не вдохнёт воздуха, что пропитан смертью. Но шепчет ему что-то, что таков расклад — ошибка его больной фантазии или же скорее.. его самая приятная фантазия. Жизнь его — самый извращённый ад на земле, придуманный явно больным психопатом, желающим до конца своих дней созерцать, как мучается живое существо от того, что является живым, но не смертным. К тому, чего другие боятся, Блэйд стремится, тянется, словно цветы к солнцу, хотя те к нему тянутся как раз таки избегая кончины. Сравнивать их было бы не самой лучшей идеей. Кровь остановилась. Эйфория прошла, оставляя после себя мерзкое послевкусие в глубине давно измученной души. Лишь запах в воздухе и пугающего цвета вода не изменились. Он открывает глаза, вздыхает. Окидывает взглядом ванну потом бинты. Хватает их, наспех вяжет раны. И знает, что смысла в этом нет, но сия деталь — давно стала рутиной. Перевязывает неаккуратно, но туго, наверное, специально перетягивает так, чтобы от боли морщиться хотелось, но лишь бы хоть что-то почувствовать. И только сейчас Блэйд замечает, какой беспорядок навёл. Стены измазаны кровью, а та давно уже засохнуть успела, алая вода в ванной ведь также потемнела, кинжал вообще в дверь оказался воткнутым, видимо брошенный со всей злостью. И хорошо, что тут никто кроме собственно владельца дома не бывает. Показывать кому-то такую картину, наверное, стыдно и неприятно. Он поднимается с ванны, встаёт наконец на ноги, что сперва даже ватными ощущаются. Одеваться не спешит, будто это ни к чему сейчас. Руки Блэйд устало тянет к какой-то тряпке, что очень удобно оказалась рядом, смачивает её под проточной водой и с силой отдирает всю грязь со стен и ванны, спустив, конечно, ту воду, что напоминала о том, что произошло чуть больше часа назад. Пятна поддаются, исчезают почти мгновенно, лишь небольшими следами оставаясь на ткани, что так безжалостно их стирала. Запах понемногу выветривается, а вместе с ним возвращается и трезвый рассудок. И вся та злость немного утихает, сменяясь усталостью и таким манящим желанием поспать.