Две души под светом луны.

Лёжа в больничной койке, Ивушкин с некоторой теплотой и в то же время нелёгким грузом на душе, наполненным чем-то вроде разочарования с совсем маленькой каплей смирения, вспоминает перед самым сном прекрасные довоенные времена. Тогда и небо было ярче, и солнце чуть теплее, и вся эта, скажем так, «концлагерная» атмосфера для нашего солдата являлось доселе незнакомой, однако сейчас всё иначе. Если и можно себя хоть чем-нибудь успокоить, то, пожалуй, тем, что о Коле, на удивление, неплохо так позаботились — мало того, что все ранения за довольно короткий срок уже достигли последних стадий заживления (по крайней мере, ощущается это именно так), помимо этого солдата ещё и помыли как следует. Было довольно очевидно, что младшего лейтенанта, можно сказать, «выделяли» среди остальных, а потому и место для сна у него поудобнее, чем у других больных оказалось, и лечение более, скажем так, «профессиональное». Однако причины сего события до русского солдата не доходят — с одной стороны, он, можно сказать, пошёл навстречу «фрицам», а с другой… подвох здесь всё же ощутим. Это скорее похоже на чьё-то специальное указание, и указание это явно от важной особы, ибо просто так здешние врачи, несмотря на вроде как свойственную им прилежность, точно бы не стали заботиться об Ивушкине конкретно таким образом. Кстати говоря, нельзя не отметить, что из-за этого с остальными обследуемыми жертвами здесь у Коли сложились не самые лучшие отношения. Недолюбливают они его. Косо смотрят постоянно. И только сладкие грёзы начали полностью окутывать пока ещё чистое русское сознание, услышал Коля, что зашёл сюда кто-то. Довольно различимый четкий стук мощной подошвы об пол мог означать только одно… «Фриц» — моментально, инстинктивно пронеслось в голове у Ивушкина. Ох, сколько же раз за всё военное время это слово пролетало в его мыслях, когда происходили подобные ситуации. И, чёрт его подери, он никогда не ошибался, да и сейчас тоже не прогадал. Почувствовав на своей макушке чужие руки, Коля понял, что за ним это, и, подняв тяжелые от почти наступившего сна веки, устремил свой взор на силуэт. В помещении было достаточно темно, но младший лейтенант сразу же узнал эти глаза — невероятно голубые и холодные словно лёд, они буквально светились, заглядывая прямо в русскую душу, будто бы пытаясь загипнотизировать Ивушкина. Послышалось шепотливое, но очень отчётливое «steh auf, Soldat» («вставай, солдат»). *** И вот Николай уже стоит посреди чужого кабинета наедине с обладателем довольно жуткого, но изящного шрама, занимающего практически половину лица немца. Ягер (не побоимся сейчас произнести это имя, ибо таить его уже нет никакого смысла) как-то нечисто ухмыляется и подходит всё ближе, попутно с ног до головы рассматривая «коллегу». Колю смущает довольно быстро уменьшающееся расстояние между ними, но отступать он не намерен — стоит твёрдо. Солдат же всё-таки… Две полупустые души стояли друг напротив друга, казалось бы, в самом центре всего этого мира, пытаясь внушить друг другу то ли страх, то ли неуверенность. Клаус, находясь уже в паре сантиметров от Ивушкина, наклоняется к его уху и, практически щекоча того трепетными губами, шепчет сладкие немецкие фразочки, которые Коля разобрать уже не в силах, а потому у него и сомнения появляются, что конкретно немчуре этому надо. А голос-то у Ягера приятный, сразу по какой-то причине не по себе становится, да ещё и в такой обстановке… Стоит у Ивушкина, короче говоря. Удивительно это или нет, но походу Николаус ожидал примерно такого исхода событий. Схватил он русское гибкое тело, и начал губы чужие целовать. Да с таким порывом страсти, будто он накинулся на то, что было ему слишком продолжительный период недоступно, а желание всё это время возрастало с неистовой силой. До Коли далеко не сразу доходит, что тут творится, однако почувствовав, что на него наваливаются, русский схватился за Ягера в ответ, дабы не упасть, когда тот в свою очередь старательно пытался уложить «коллегу» на пол, параллельно не отставая от его губ. Через несколько мгновений перепуганный Ивушкин уже лежит под Клаусом, когда тот гуляет пальцами по всему русскому телу, ощупывая каждый сантиметр, будто бы панически боясь упустить какую-то деталь, и, даря Коле ехидную улыбку и смотря ему прямо в глаза, моментом запускает руки под рубашку, целуя шею солдата. Младший лейтенант в свою очередь извивается под немцем, глаза жмурит, губы кусает, а сопротивляться особо не торопится. И вот не объяснить ему свою покорность. Да о каком здравом смысле сейчас вообще может идти речь, когда ты посреди ночи лежишь под немцем, который, кажется, уже хочет съесть тебя? Вот и Ивушкину неясно. Пока что самое главное сейчас для него — дышать. Жадно глотать воздух. Вдох. И губы его снова перекрывают чужими, ограничивая доступ к кислороду. И как это всё произошло за столь короткий промежуток времени? Проворный фриц, лейтенант-то без одежды уже лежит вовсе. И Клаус на мгновение останавливается, будто бы в последний раз смотря на Ивушкина. Тот в свою очередь глядит в ответ, только уже тем взглядом, который немец доселе не видал у русского никогда — большие глаза, отражающие таких же размеров душу, то ли жалостно, то ли восхищенно, устремлены наверх, а уже измученные красные губы окутал едва заметный трепет. И он не может отвернуться от начавшего снимать одежду Ягера. Никто, конечно, не может отрицать изящество тела Николауса, но всё же Коля при виде него будто бы моментально позабыл и о всяком патриотизме, и о гордости своей в том числе. Как порочно. Хотя, дело далеко не только в чужом внешнем облике… Как жаль, что сейчас вовсе не время рассуждать о чувствах, ведь младший лейтенант уже извивается под действием чужих пальцев, которые, судя по всему, Клаус успел чем-то смазать. По кабинету раздается робкие, сдержанные стоны. Русский пытается хвататься за Ягера, однако через пару мгновений весь дискомфорт уже окончательно перетекает в эйфорию и наслаждение, против которых бороться нет никакого смысла. Клаус это чувствует и понимает не хуже самого Ивушкина, а потому и готовиться задействовать свою другую часть тела, чтобы стать с русским единым целым. Прильнув к тонкой шее, немец входит. Наполовину вымотанный Коля больше не пытается бороться даже с самим собой, как он обычно любит это делать, и награждает Ягера своей очень ощутимой дрожью, громкими всхлипами и сладкими стонами, в которых абсолютно не слышно боли. Изнеможение приходит к русскому довольно быстро, но немца это только всё больше заводит. Толчки становятся более резкими и грубыми. Крепкие руки Ягера сжимают обессиленное тело солдата. Ивушкин буквально чувствует, как он тонет во всей этой эйфории и в собственной слабости, поддаваясь каждому действию «начальника». Даже минимальные прикосновения и движения ощущаются сейчас в полной мере. И до невозможности сложно описать это чувство — спроси у Коли, что он сейчас ощущает, наверняка первым делом он ответит… Тепло? Русский изливается на свой живот, и немцу кажется, будто бы губы Ивушкина очень быстро, практически незаметно, промолвили его имя. Прерывистое непостоянное дыхание Николая, кажется, скоро вовсе заставит того задыхаться, и это отчетливо можно понять, услышав его голос. Он сжимает тело Клауса так, будто бы сейчас от этого нациста зависит его давно уже никчемная жизнь, по крайней мере Коля считал и продолжает считать её таковой. А Ягер всё прекрасно понимает и, заканчивая, обнимает русского в ответ, будто бы пытаясь таким образом показать, что теперь они точно будут в порядке, и никто из этих двоих больше не ничтожен, ибо Судьба расставила всё на свои места. Две воссоединенные души лежали на холодном полу посреди тёмного тихого кабинета, а свет Луны сопутствовал им, ненавязчиво освещая местами укутанные в тень тела.