Звёзды в её глазах.

Фонари тускло освещают скользкий переулок. Улица окутана мягким, сверкающим снегом. Вокруг люди не спеша идут с работы, возвращаются с учёбы. Ноги разъезжаются на скользкой ледяной корке, прикрытой снежком, из носа течёт, слабость, тело будто ватное, всё таки недавно перенесённая простуда не хочет уходить. Томоэ несётся по улице, придерживая одной рукой спадающую на бок ушанку. Пальцы окаменели, варежек с собой, увы не оказалось, шарф развивается на холодном ветре, оголяя шею. Она глотает ледяной воздух, но не волнуется, что опять заболеет. Бежит улыбаясь, грезя о предстоящей встрече с её любимой, хорошей, родной Химари. Представляя её удивлённое лицо, как она будет задавать кучу вопросов и как сидя у неё на кухне будут обнимаясь пить ароматный кофе и смотреть в тёмное кухонное окно, в котором будет видны лишь блестящий снег, да соседняя пятиэтажка. Химари не знает, что Томоэ недавно перенесла простуду. Не знает, что сейчас её девушка бежит к ней домой, чтобы встретится. Конечно, разгуливая в такой мороз без шапки барабанщица простудилась. Лечится особо нечем, выпила кучу разных таблеток без разбора, главное, что температуры не было и горло не болело. С работы удалось отпроситься на несколько дней, а она этому и рада. Сегодня был предпоследний день, надо навестить объект своего обожания. Добежав до нужного подъезда Томоэ скользя останавливается, хрипло дыша. Пар, что клубочками выходит изо рта застилает обзор перед собой, но девушка решительно набирает нужную квартиру на домофоне. Раздаётся знакомый голос. —Кто? Томоэ ухмыляется. Пусть по голосу угадает. —Я. Тишина. Слышен смешок, но голос продолжает допрашивать. —Кто я? Дурочка. —Томоэ. —Неужели та, которая Удагава? Барабанщица сама еле сдерживает смех. Узнала, а продолжает допрашивать. —Та, которая Удагава. Пускай быстрее, я сейчас окаменею тут. Дверь открывается с писком и Томоэ входит в тёплый подъезд, запуская вихрь снежинок на порог. Бежать уже было тяжело, поэтому спокойным шагом, до сих пор пытаясь отдышаться она поднимается наверх. Снимает шапку, трясёт усеянными тающими кристалликами волосы, смахивает снежинки с шапки, хлопает мокрыми ресницами. Широкими шагами доходит до нужной двери, слышится шорох, бряцанье ключей и в итоге дверь открывается. На пороге стоит Химари в растянутой белой футболке, коротких шортах и домашних розовых тапочках. На хорошеньком белом личике появляется заметный румянец, а губы расплываются в улыбке. Такая любимая, хорошая, родная. Томоэ не успевает ни слова сказать, даже дверь не закрыла, а та бросается в объятия, чуть ли не прыгая прямо на барабанщицу. — И-и, привет! — восклицает Химари, сверкая глазами-изумрудами. — Приветик, солнце. — отвечает на объятия Томоэ. Хватка у розоволосой девушки крепкая, не даёт Удагаве даже дверь прикрыть, так и стоят. — Кыш, дай я дверь хоть закрою. — басистка в ответ лишь хихикает. В итоге дверь захлопывается от потока холодного воздуха, принесённого с улицы. Кто то зашёл в подъезд. Свободной рукой барабанщица закрывается на ключ и начинает развязывать шнурки своих потёртых берцев. Химари наконец отстаёт, но словно кошка крутится,ходит вокруг. — А ты разве сегодня не работаешь? —А я пораньше отпросилась, к тебе спешила, к любимой дурочке Химари. — соврала та в ответ. Розоволосая обиженно дует губы, а у самой глаза блестят словно звёзды. Через несколько секунд аккуратно улыбается, спрашивая, желает ли её девушка выпить чаю или кофе. — Кофе. — твёрдо отвечает Томоэ, крепче сжимая маленькие тонкие пальцы басистки. Они садятся на кухне, маленькой, уютной кухне. На потолке небрежно висит лампочка, светит тёплым светом, освещая кухонку. Квартира была самая простая, в панельном молчаливом доме, где в подъездах пахнет прохладной сыростью и сигарами. Они пьют теплые напитки — Томоэ кофе, а Химари чай с молоком и приятные запахи заполняют маленькое помещение. Аромат пряной корицы, нежного молока и горький, кофейный. Уехара приносит свой бас, садится близко-близко и настанет щипать толстые струны. Всё таки бас—тоже важный инструмент. Он и барабаны дают песне звучать интереснее, ярче. Химари играет искусно, барабанщица невольно засматривается на сосредоточенную на игре девушку. На светло-розовые волосы, заплетённые в два низких хвостика падает тёпло-жёлтый свет лампочки, в глазах-изумрудах горят искорки, а улыбка не сходит с лица. Томоэ и сама улыбается, глядя на неё. Наконец Химари заканчивает играть и поворачивает голову наверх, смотря на Томоэ в ответ. — Как тебе? Я вчера весь вечер просидела, придумывала эту мелодию... (Она сама её придумала? Ничего себе..) — Прекрасно! Ты молодец. Томоэ гладит возлюбленную по щеке, а после притягивает к себе. Басистка же резко, не церемонясь впивается в губы Удагавы, а та лишь только успевает глаза широко распахнуть и ахнуть. Вскоре поцелуй становится тёплым, влажным, Химари покрывает поцелуями каждый сантиметр покрасневшего лица барабанщицы. Они целуются прямо на кухне, сидя на скрипучих табуретках, так у Уехары ещё и бас в руках. У обеих в мыслях как бы не свалится. Томоэ готова пищать, а сердце заходится в частых-частых ударах. У неё уже не хватает дыхания, а Химари тянет её за воротник кофты, напористо целует. Наконец она отталкивает басистку от себя и хрипло дышит, потирая переносицу. Смотрит на розоволосую, а у той лицо всё красное, впрочем как и у неё. — Ты блин, как пылесос, Химари. — шепчет Томоэ и после этой фразы начинает смеяться. Уехара, кажись ещё сильнее краснеет и тоже смеётся. — Ну извини, ха-ха. — встаёт и уносит бас в комнату. Томоэ тянется к своему кофе, а он уже остыл, чёрт. Пить кофе остывшим—это отдельный вид извращения, поэтому она отставляет кружку подальше. Химари возвращается и садится рядом, хмурит брови, смотрит в одну точку. — Может на каток? — неожиданно выдаёт она. (Каток.. Я же..) — А я кататься на коньках не умею... — отводит взгляд Томоэ. — Так я тоже! Даже если мы будем, как две коровы на льду, время всё равно проведём хорошо! — щурит глаза розоволосая. — Тогда хорошо! Погнали, красотка. Белоснежные снежинки мягко кружились, падая с неба на землю. Каток освещали яркие фонари, а на тонком льду было много людей. Кто то катался по одиночке, кто то за руку, а кто то шумной компанией соревновался, кто быстрее доедет от одного до другого бортика. Лезвия коньков легко скользили по льду, со всех сторон раздавался скрежет. — Химари, ё-моё, куда ты меня вниз-то тянешь? Томоэ, держась за бортики аккуратно, шажками передвигалась по льду, а басистка держала её за руку и так же пыталась ехать. — Так я то не держусь за бортики в отличии от тебя! — За меня держишься! — барабанщица решает отъехать от бортиков, но теряя равновесие падает на лёд, естественно захватив с собой и Химари. В итоге они падают вместе, друг на друга. — Так и знала, что грохнемся! — кричит басистка. Она пытается встать и у неё это даже получается, но одно неловкое движение и она вновь падает, раздаётся стук коньков об лёд. Розоволосая сдавленно ахает и потирает место ушиба, закатывает глаза и начинает заливисто хохотать. Томоэ смотря на это тоже смеётся. Со стороны это явно выглядит нелепо, но им на это наплевать. Химари берёт её за руку и они вместе поднимаются, улыбаясь друг другу. Она безумно хороша. Любимая, хорошая, родная. — Люблю тебя. — обнимая за плечи девушку, шепчет Томоэ. Они продолжают медленно шагать по льду, держась за руки. Снежинки медленно летят на тонкий лёд, приземляется на шапки, тают на ресницах...