Москва – Владивосток

Limbo — Lee Know (AI кавер русская версия)

Поезда — Женя Трофимов & Комната культуры

Магнитные бури — Нервы

Нервы — Нервы

Вороны — Нервы

Давай сбежим — Нервы

Светофоры — Просто Лера

Москва — Владивосток. Плацкарт. Верхняя полка, полупустой душный вагон. У Джисона рюкзак болтается — прямо надо головой, и чехол с гитарой катается — на полке для багажа. Колеса стучат — по-знакомому, и солнце оранжевое из окна — заснуть не даёт. Кондиционер глохнет периодически, и из окна приятно тянет холодным воздухом в шею, к телефону — без связи — наушники проводные, и скачанные песни в побитом жизнью телефоне. У Джисона — помятый билет в кармане болтающегося рюкзака, наклейки на поцарапанной гитаре и аккуратное «Владивосток» под номером места. И поезд — побитый, станции по пути — покосившиеся, платформы — горячие, и пути, пути, пути… Меняющиеся соседи — на боковушках, вода холодная за наличку и длинные ночные стоянки, на которых только на асфальт — остывший и пыльный — лечь хочется. Минхо ставит на стол два стакана — в подстаканниках и Джисона тянет за майку, кивая на свою нижнюю полку. Москва — Владивосток… Наверное? Путь длинный, и ехать, ну, долго. У Джисона — в один конец билет (казалось бы, а бывают другие?), вся жизнь — в рюкзаке, и уже помятый посадочный. Связь — не работает, с самой Москвы, а спать — всю неделю — такое себе. У Минхо — какие-то потертые кроссворды, улыбка в глазах и серьёзное «я их под сидением нашёл, слушай, река в России, три буквы?» И Джисон вдруг, смеется даже, запихивая рюкзак на свою верхнюю полку, и «а хоть какие-то пересечения есть? В России так-то рек дохуя». У Минхо — холодная фанта, которую он у проводницы буквально упрашивает подержать в холодильнике, бутерброды, которые они съедают в первый же день, потому что дольше они все равно не проживут, и нижняя полка, на которой они макароны из пакета разводят в дурацкие три часа ночи. Минхо — говорит много, как будто и ни о чем, и Джисон вдруг — через каких-то три дня, пока они по-дурацки пытаются разглядеть звезды через грязное, неудобное окно — целует его в тамбуре осторожно, не сдержавшись, и улыбается, коротко, как будто ничего и не говоря. А потом снова, что-то про картины, про мир и про музыку, про маяк посреди дурацкой пустыни, и… Красиво, наверное. Когда-нибудь надо и посмотреть. И Минхо будит его утром, с силой таща за штанину, и шепотом Сон-а, прикинь, я купил абрикосы. И он серьезно купил абрикосы, на пятнадцатиминутной стоянке черт пойми где, и они моют их прямо в раковине, и запивают — холодной водой и выдохшейся фантой. И спят — на одной этой нижней полке, заснув под закаченную Минхо Агату Кристи (книгу, не группу) в наушниках. И хоть и ехать — далеко, далеко и, ну, долго… Но им расстаться суждено, где-то после Хабаровска. Минхо свой билет прячет, улыбаясь глазами, потому что нет, Сон-а, не стоит. Не стоит отсчитывать дни. Длинная стоянка — ночью, черт пойми где — и Минхо вдруг тянет его. Покурить. И они свешивают ноги с короткой платформы, не вглядываясь в бескрайний одинаковый лес, и Минхо, оглядываясь, целует его осторожно, выдыхая дым — прямо в губы. На платформе в такое время — тихо очень, и даже свет почти не горит, и под ногами где-то — стрекочут сверчки. И в вагон обратно — на секунду — не хочется. Задержаться бы здесь, на пыльной платформе, в зале ожидания с некрашеными стенами и телефоном — вне зоны доступа. И они про завтрак забывают, так и слушая что-то в наушниках, потому что Джисон тянет карты из бокового кармана, и они прямо на смятом покрывале аккуратно раскидывают… Следующая остановка — жаркая, и на улице — душно. В магазине на станции — нет почти ни черта, но Минхо возвращается — с каким-то, вроде бы, не умершим сыром, и большой пачкой чипсов, и холодной бутылкой темного кваса, присаживаясь на последнюю скамейку в теньке. А Джисон подрывается — вдруг — и тянет гитару из своего багажа. И пусть, пусть он распугивает к черту всю нежить (и, может быть, жизнь), и проводница пусть смотрит чуть строго, но Джисон, перебирая и глухо так «Нервы», едва замечая, что Минхо подпевает чуть тихо, смотря далеко, на пути. И, может, они могли бы и встретиться раньше, где-нибудь в пыльной Москве, спотыкаясь на лестницах переходов в одинаковых белых кроссовках, таская потрепанные рюкзаки — с обезличенными брелками. Может быть — и могли, но Джисону — не нужно уже. Джисону — ещё несколько дней пути, и там чуть-чуть пешком уже, по Владивостоку. «Владивосток 2000» и «Питер-Владивосток» в наушниках, и проводница уже недовольно на них, потому что десять минут, молодые люди, полежите на полке, не на земле! И они смеются так тихо, затаскивая пакет черешни в вагон, в перепутанных в узком проходе кроссовках и — вне зоны доступа — очень давно. И Джисону однажды вдруг хочется — хотя бы одну фотографию, чтоб не забыть. Но разбитая камера, забитая память и… Будет ещё, Сон-а, и улыбка — в ответ, и сжатые пальцы… И они с Минхо целуются — под «Светофоры», на платформе какой-то деревни, где светофоров — может — и в помине, ну, нет. Ночь, остановка, деревня какая-то, и… Джисону бы здесь остаться. Посреди леса, посреди никогда… В последний их день ливень льет. Капая из открытого окна — в подстаканники. Чай — по знакомому вкусный, и сладкий, и стекло так гремит о металл… И они — не разговаривают будто, перебирая карты на так и не сложенном покрывале… Пока Минхо не встаёт вдруг и, искренне вдруг… кажется, на следующей мне? И Джисон в ответ — улыбается, незаметно сильнее запястье сжимая, и к Минхо в рюкзак тянет — помятые карты. И черешню — оставшуюся, и бутылку воды, потому что за окном — лес, и ливень, и, кажется, может быть, свет? И станция — маленькая, и всеми забытая, и Джисон — не запомнил названия. Минхо — выходить раньше, чем ему, и Джисон хватает его за руку крепко, не давая спустить чемодан на платформу. — Дождёшься меня? И Минхо улыбается ему, красиво так, по-настоящему, едва прикрывая глаза. — Конечно, Сон-а. И Минхо спрыгивает, с подножки вагона — прямо в лужу, и голову поднимает, улыбаясь. Джисону. А у него — запястья, которые он сжимает едва, потому что стоянка — четыре каких-то минуты… Запястья, и пальцы, и руки — огнём горят и немеют, и улыбка — из отражения в луже — какая-то самая красивая, незабываемая как будто. И поезд — трогается, быстрее, чем Джисон — понимает. У него дверь, и окно мутное — перед глазами, и он к нему — прямо руками, выглянуть пытаясь — на станцию. Где на платформе, в отражении в лужах, как будто знакомые кеды… И Джисону на секунду кажется, что Минхо на платформе — и машет, машет ему, дурацким букетом чего-то полевого и синего… И дверь дёрнуть вдруг хочется, И хочется спрыгнуть — с подножки, сбивая кроссовки о пыль на платформе… Но у Джисона — билет до конечной. И он не собирается — обманывать жизнь. Во Владивостоке на платформе — лужи, и пыль, и ему проводница улыбается — сонно, помогая даже стащить из вагона гитару. Во Владивостоке на платформе — кошка в полоску, обычная, серая и дворовая. Которая на Джисона — не мигая — глазами, останавливаясь посреди самой толпы. И Джисон останавливается — тоже — на миг, на секунду, вытряхивая из рюкзака — последний кусок колбасы. И Джисон — далеко, прямо там, где маяк, тот самый, на самом краю. Там, где маяк Эгершельд, красивый такой, популярный, и прямо за ним — Японское море, и — океан… Потому что — Москва — Владивосток, зачем мне город, в котором тебя нет, и — последняя, в пачке, сигарета. Которую Джисон поджигает, босыми ногами — на берегу. Холодные ночные волны, огни за спиной, чехол на песке. Промокшие длинные джинсы и последнее яблоко — в рюкзаке. До Маяка бы добраться ещё, но, черт с ним, и Джисон поднимается, уставше, волоча гитару в наклейках с собой, и на самом верху — пытается разгладить билет. «Владивосток — Токаревский маяк», под местом в вагоне, и постепенно — рассеивается, оставляя просвечивающийся лист. Это было далеко — и совсем немного, ну, долго. Джисон дергает за молнию на футляре. И — что-то играет. Шумно. В кафе шумно, хоть и будние, утро, и посетителей — мало. А Джисон — уже задолбался. Потому что гитара — уже пылится в чехле, потому что факультативы, семинары и практикумы. Потому что он чужие дорожки сводить — задолбался, и кофе варить, каждый день, по утрам. И у него на ногах на работе — ярко-розовые кроксы в заклепках, а в шкафчике запрятаны белоснежные кеды. И он, пока посетителей — никого, слушает лекцию — в телефоне, и переписывает от руки — аккуратно. Потому что преподаватели — долбоебы, подавай им лекции — рукописные, и… — Извините… И Джисон — оборачивается. Потому что молодой человек тянет вниз маску, чтобы озвучить заказ, и поверх круглых очков смотрит, немного прищурив глаза. И Джисона — горят запястья, и резко как-то так давит на шею так надоевший фартук. Потому что ему улыбаются, глазами и коротко так губами, смотря прямо в глаза, и внутри что-то — горячее и теплое, и хочется руку протянуть, до пальцев — невесомо… — Здравствуйте, что будете заказывать? — Самый большой холодный американо, который у вас есть, — улыбается снова, бросая короткий взгляд на витрину, и так же быстро обратно — к Джисону. — И, пожалуй, чизкейк. — Ваше имя? — Минхо, — и улыбается снова, Джисону, одними глазами. И в наушниках — по-прежнему лекция, и в кафе играет что-то простое. На улице — осень, к окну липнут листья… А Джисон — стикер на прозрачный стаканчик. И улыбается парню, неловко, поворачивая к нему огромный американо… «Прости, ты слишком симпатичный, чтобы я мог спросить тебя вслух, но вот мой номер, если ты свободен» И ему вдруг улыбаются, оттягивая ото рта маску, в ответ: — Хотелось бы узнать ваше имя… а то как-то нечестно, согласен? И перекатывается — в каких-то светлых и пыльных от осени кедах.